Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 102)
Екатерина вышла из разрухи бодрой и отдохнувшей; король снова стал ее вассалом, а проблема гугенотов казалась решенной. Но она ошибалась. Хотя многие французские протестанты приняли обращение в христианство как альтернативу смерти, эти раскаяния оказались скоротечными; уже через два месяца после резни гугеноты начали Четвертую религиозную войну; Ла-Рошель и несколько других городов закрыли свои ворота перед роялистскими войсками и успешно выдержали осаду. 6 июля 1573 года Карл подписал мир в Ла-Рошели, гарантировавший гугенотам свободу вероисповедания. В политическом плане резня ничего не дала.
И теперь гугенотская интеллигенция, до этого исповедовавшая верность королю, в ужасе отвернулась от Карла IX и поставила под сомнение не только божественное право королей, но и сам институт монархии. Франсуа Хотман, гугенотский юрист, после резни бежал в Швейцарию; год спустя он опубликовал страстную атаку на Карла, De furoribus Gallicis: преступления этого короля освободили его народ от клятвы верности; он преступник и должен быть низложен. Еще до конца года Хотман отправил из Женевы свою «Франко-Галлию», первую современную попытку конституционной истории. Галло-французская монархия, утверждал он, была выборной; король до Людовика XI подчинялся национальному собранию того или иного типа; ныне презренные парлементы и давно забытые Генеральные штаты были ослабленными остатками той выборной власти; и эта власть была делегирована этим органам народом. «Только народу принадлежит право избирать и низлагать королей».89 Он требовал периодического собрания Генеральных штатов; только этот орган должен был иметь право издавать законы и заключать войну или мир, назначать на главные должности, регулировать престолонаследие и низлагать плохих королей. Здесь уже гремел гром 1789 года.
Сама жизнь вскоре свергла Карла IX. Добро и зло в нем боролись до такой степени, что врожденная конституция сломалась от напряжения. Иногда он злорадствовал по поводу жестокости и крайности своего преступления, иногда обвинял себя в том, что дал согласие на резню, и крики зарезанных гугенотов звенели в его ушах, убивая сон. Он начал упрекать свою мать: «Кто, как не ты, является причиной всего этого? Кровь Господня, ты — причина всего этого!» Она жаловалась, что сын у нее сумасшедший.90 Он стал меланхоличным и мрачным, худым и бледным. Он всегда был склонен к туберкулезу; теперь, когда его сопротивляемость ослабла, он был уничтожен; к 1574 году он отхаркивал кровь. Весной кровотечения стали более сильными, и у него снова появились видения жертв. «Какое кровопролитие, какие убийства!» — взывал он к своей кормилице. «Каким злым советам я следовал! О Боже, прости меня!..Я погиб!»91 В свой предсмертный день, 30 мая 1574 года, он позвал Генриха Наваррского, которого ласково обнял. «Брат, — сказал он, — ты теряешь хорошего друга. Если бы я верил всему, что мне говорили, тебя бы уже не было в живых. Но я всегда любил тебя…Только на тебя я возлагаю заботу о своей жене и дочери. Моли Бога за меня. Прощайте». Вскоре после этого он умер. Ему не было еще и двадцати четырех лет.
I. Мнение о том, что в течение двух лет она рассматривала возможность устранения гугенотских лидеров путем убийства, умело отстаивает католический историк лорд Актон в книге «История свободы» (Лондон, 1907), с. 101–49.
II. Мы оба носим диадемы; но я свою корону Получил как король, ты же, поэт, сделал своей; Твоя лира, чарующая обилием сладостных звуков, Покоряет душу, а плоть моя империю ограничивает. Она смягчает сердца, хранит в себе прелесть. Я могу дать смерть; ты — бессмертие.
III. Католический историк Пастор, не оправдывая резню, пытается объяснить папское ликование как облегчение после страха, что триумф Колиньи положил бы конец католицизму во Франции и объединению Франции с протестантскими Англией, Голландией, Скандинавией и северной Германией в войне на истребление (к чему призывал Лютер) католицизма повсюду.87
ГЛАВА XIV. Генрих IV 1553–1610
I. ЛЮБОВЬ И БРАК
Бабушкой Генриха была Маргарита Ангулемская, Валуа и Наваррская, милая, чувствительная, благочестивая сестра любвеобильного, галантного, лихого Франциска I. Его матерью была мятежная, неуправляемая, еретичная Жанна д'Альбре. Его отец, Антуан де Бурбон, потомок Святого Людовика, был красив, храбр, дебоширен, тщеславен и склонен к колебаниям от вероисповедания к вероисповеданию. Когда Генрих появился на свет (14 декабря 1553 года) в По в Беарне, он, возможно, нес в себе все эти качества предков, кроме благочестия. Его счастливый дед, уверенный, что это будет хорошим предзнаменованием, уговорил Жанну, когда она мучилась, спеть песню Деве Марии; а в качестве крещения в Беарне он натер губы младенца чесноком и заставил его выпить вина. Герой высосал до дна восемь кормилиц.
Ему не нравилось образование. Он не любил писать, бежал от грамматики и учился писать увлекательным стилем. Своей библией героизма он считал Плутарха. Он воспитывался почти на открытом воздухе, любил бегать, скакать, бороться, ездить верхом, колотить; ел черный хлеб, сыр и лук; наслаждался летом и зимой с таким наслаждением, что пессимизм смеялся ему в лицо. Он был воспитан как гугенот, но никогда не позволял религии мешать ему жить. Призванный в девятилетнем возрасте жить при дворе и учиться его милостям и морали, он с готовностью принял католичество; вернувшись в Беарн в тринадцать лет, он вновь принял гугенотскую веру, словно подгоняя одежду под климат. С большей легкостью он переходил от одной любви к другой — Ла Петит Тиньонвиль, мадемуазель де Монтагу, Арнодин, Ла Гарс, Катрин де Люс, Анна де Камбефор. Он менял вероисповедания и любовниц, не мучаясь совестью и не меняя своей цели.
Его целью было стать королем Франции. В девятнадцать лет, после смерти отца, Генрих стал королем Наварры, но это был лишь дразнящий вкус королевской власти. Когда он отправился в Париж, чтобы жениться на Маргарите Валуа, его приняли как следующего за герцогом Анжуйским и герцогом Аленсонским в очереди на трон. Когда после женитьбы последовала резня, он сохранил и спас свою голову своевременным отступничеством.
Его невеста, «Марго», была самой очаровательной и любезной женщиной во Франции. Никто не сомневался в ее красоте; Ронсар воспевал ее; Брантом в экстазе рассказывал о ее прекрасной косметической коже, развевающихся волосах или разнообразных париках, глазах, в которых плескались юмор, гнев или злость, фигуре, стройной, как у куртизанки, и статной, как у королевы, ее живых ногах, ведущих танцы при дворе, ее заразительной бодрости в век раздоров и мрака; Все эти магниты притягивали к ее логову дюжину любовников, а сплетники приписывали ей тактичные, даже кровосмесительные капитуляции.1 Генрих вряд ли мог жаловаться, у него самого был блуждающий глаз; но когда Марго, вышедшая за него замуж против своей воли, возобновила свои колебания после краткого повиновения моногамии, он начал задумываться, кто будет отцом его детей. Он завел любовницу; заболел; Марго щедро выхаживала его, хотя и приписывала его расстройство «излишествам с женщинами». Но вскоре взаимная подозрительность настолько отдалила их друг от друга, что она написала: «Nous ne couchions plus, ni ne parlions plus ensemble» (Мы больше не спим и не разговариваем друг с другом).2
В течение трех лет он не по своей воле оставался при дворе. Однажды ночью (1575), во время охоты, он выехал галопом за пределы страны; затем он бежал, переодевшись, через дюжину опасностей в Нерак и стал править Беарном и Гиенью, проявляя справедливость и остроумие. Он отказался от католицизма, вернул протестантов к власти в Беарне и защищал их в Гиени. Через три года к нему присоединилась Марго, и молодой король, когда не следил за охотой или не боролся с католиками, помогал ей сделать так, чтобы празднества ее маленького двора превзошли их неверность. В 1582 году, устав помогать своим любовницам в их заточении, она вернулась в Париж; но там ее выходки были столь вопиющими, что брат, Генрих III, велел ей спешно возвращаться к мужу. Проведя еще два года в Беарне, она удалилась в Аген. Оба короля — теперь уже два Генриха — согласились на ее практическое заточение в замке д'Уссон и назначили ей достойную пенсию (1587–1605). Она превратила свою тюрьму в салон, развлекала поэтов, художников, ученых и любовников и писала свои сплетничающие мемуары. Ришелье одобрял ее стиль, Монтень посвящал ей эссе, проповедники восхваляли ее благотворительность. После значительных уговоров она согласилась на аннулирование своего брака, и ей разрешили вернуться в Париж и ко двору (1605). Там она возобновила свои романы и салон, стала толстой и покаянной, взяла Винсента де Поля своим капелланом, основала монастырь и умерла в мире и благочестии (1615) в возрасте шестидесяти двух лет. Так закончилась, по словам современника, «Маргарита, единственный остаток рода Валуа, принцесса, полная… добрых намерений… не причинившая вреда никому, кроме себя».3
II. ГЕНРИХ III: 1574–89 ГГ
Герцог Анжуйский после недолгого пребывания на польском троне вернулся в возрасте двадцати четырех лет, чтобы стать Генрихом III, последним королем Франции из династии Валуа. На анонимном портрете в Лувре он изображен высоким, долговязым, бледным, тоскующим — человеком доброй воли, сбитым с толку дурной наследственностью. Он был физически слаб, эмоционально неустойчив, легко утомлялся; ему приходилось избегать верховой езды и охоты, а несколько минут активной любви оставляли его в постели на несколько дней. Его кожа неизлечимо чесалась, голова и живот болели, ухо заложило. К тридцати шести годам его волосы поседели, а зубы выпали. Его кажущаяся надменность была на самом деле самоуверенностью, его жестокость — страхом; обычно он был нежен и осторожен. К сожалению, у него была страсть к женским нарядам. Он появился на балу в платье с низким вырезом, с жемчужным цирком вокруг горла; в ушах у него были драгоценные камни, а на руках — браслеты. Он собрал вокруг себя дюжину миньонов, молодых людей, которые распускали свои длинные волосы, раскрашивали лица, украшали себя причудливыми нарядами и брызгались духами, благоухающими их шлейфом. С этими неопределенными людьми он иногда, переодевшись в женскую одежду, бродил по ночным улицам, разыгрывая горожан. В стране, близкой к банкротству и анархии, он опустошил казну на своих фаворитов-мужчин, потратив одиннадцать миллионов франков на свадьбу одного из них и удвоив стоимость судейских должностей, чтобы купить брачный подарок для другого. Часть народных денег он потратил с пользой, построив Пон-Нёф, благоустроив Лувр и возведя некоторые районы Парижа из убожества в архитектуру и чистоту. Он поддерживал литературу и театр. Он неустанно трудился над управлением. Чтобы свести все счеты, он совершал пешие паломничества в Шартр и Клери; в Париже он ходил от церкви к церкви, перебирая пальцами большие четки, усердно накапливая заклятия и Ave Marias; он шествовал в призрачных ночных процессиях Голубых покаянников, его тело было заключено в мешок с отверстиями для ног и глаз. У него не было детей. Его мать, принесшая ему семена вырождения от больных родителей, с печалью смотрела на упадок и скорое вымирание своего рода.