Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 101)

Если раньше заговорщики планировали убить лишь нескольких человек, то теперь они воспользовались безумным приказом короля, чтобы сделать расправу над гугенотами как можно более тщательной. Екатерина настояла на защите Генриха Наваррского; молодой принц Конде-Генрих I и Монморанси были исключены как слишком благородные для расправы; хирург Амбруаз Паре был спасен королем; но капитанам парижских округов было приказано вооружить своих людей и быть готовыми к бою при звоне церковных колоколов в три часа ночи 24 августа, в День святого Варфоломея. Гизам был дан карт-бланш на осуществление давно откладываемой мести адмиралу. Генрих Гиз отправил офицерам ополчения известие, что по сигналу набата их люди должны убивать всех гугенотов, которых смогут найти. Ворота города должны быть закрыты, чтобы предотвратить побег.

Пока была ночь, Гиз сам привел триста солдат к зданию, где спал Колиньи. Рядом с ним находились врач Паре, секретарь Мерлин, слуга Николя. Их разбудил топот приближающихся солдат; послышались выстрелы и крики — убивали стражников Колиньи. В комнату ворвался друг с криком: «Мы погибли!». Адмирал ответил: «Я давно готов к смерти. Спасайтесь сами. Я не хочу, чтобы те, кому вы дороги, могли упрекнуть меня в вашей смерти. Я отдаю свою душу на милость Господа». Они бежали. Солдаты Гиза взломали дверь. Они нашли Колиньи, стоящего на коленях в молитве. Один из солдат пронесся мимо него и раскроил ему лицо; другие закололи его; еще живого, его выбросили в окно, чтобы он упал на мостовую к ногам Гиза. Убедившись, что Колиньи мертв, герцог приказал своим людям разбежаться по Парижу и разнести по городу слова: «Tuez! Убивайте! Убивайте! Король приказывает». Голова адмирала была отсечена от тела и отправлена в Лувр — по некоторым данным, в Рим;71 Тело было отдано на растерзание толпе, которая свирепо изувечила его, отрезала руки и гениталии, чтобы выставить их на продажу, а остальных привязала за пятки.72

Тем временем королева, испытывая угрызения совести или страх, послала Гизам приказ остановить резню; те ответили, что уже слишком поздно: Колиньи мертв, гугеноты должны быть убиты, иначе они непременно восстанут. Екатерина уступила и приказала зазвонить в набат. Последовала такая резня, какой не знали города даже в неистовой войне. Народ ликовал, получив свободу для своих подавленных порывов наносить удары, причинять боль и убивать. Оно выследило и убило от двух до пяти тысяч гугенотов и других людей; убийства, о которых раньше только размышляли, теперь можно было совершать безнаказанно; преследуемые или честолюбивые жены или мужья воспользовались возможностью избавиться от нежелательных партнеров; купцы были убиты конкурентами; родственники, слишком медленно умирающие, были указаны потенциальными наследниками как гугеноты.73 Философ Рамус был убит по настоянию ревнивого профессора. В каждый дом, подозреваемый в укрывательстве гугенотов, врывались и обыскивали его; гугенотов и их детей вытаскивали на улицы и убивали; зародыши вырывали из мертвых матерей и разбивали.74 Вскоре трупы усеяли мостовую; ежи играли на них. Католические швейцарские гвардейцы короля вступили в бой и убивали без разбора из чистого удовольствия от резни. Герцог де Ларошфуко, который накануне играл с королем в теннис, был убит людьми в масках, которые, как он предполагал, пришли пригласить его на королевскую забаву. Гугенотских дворян и офицеров, разместившихся в Лувре в качестве свиты короля Наваррского, вызвали во двор и расстреливали одного за другим по мере их появления. Сам Генрих, поднявшись на рассвете, отправился играть в теннис. Карл послал за ним и Конде и предоставил им выбор: «месса или смерть». Конде выбрал смерть, но был спасен королевой. Наваррский пообещал подчиниться, и ему позволили жить. Его невеста Маргарита, спавшая беспробудным сном, была разбужена раненым гугенотом, который бросился в ее комнату и в ее постель; она уговорила преследователей пощадить его. «Пока я пишу, — докладывал испанский посол, — они убивают их всех, раздевают догола… не щадя даже детей. Благословен Господь!»75 Теперь, когда сам закон стал беззаконием, грабежи стали свободными, и королю сообщили, что члены его двора присоединились к разграблению столицы. Ближе к полудню некоторые охваченные ужасом горожане умоляли его остановить резню, а отряд городской полиции предложил помощь в восстановлении порядка. Он отдал приказ прекратить резню, велел полиции заключить протестантов в тюрьму для их же защиты; некоторых из них он спас, других, по его приказу, утопили в Сене. На некоторое время резня стихла. Но в понедельник двадцать пятого на кладбище Невинных расцвел боярышник, совсем не по сезону; духовенство возвело это как чудо; церковные колокола Парижа зазвонили в честь этого; население приняло этот звон за призыв к возобновлению бойни; убийство обрело новую жизнь.

Двадцать шестого числа король вместе со своим двором проехал по улицам, все еще усеянным трупами, к Дворцу правосудия и с гордостью подтвердил Парижскому парламенту, что отдал приказ об этой резне. Президент ответил длинной поздравительной речью. Парламент постановил, что наследники Колиньи должны быть объявлены вне закона, его дом в Шатильоне снесен, а остатки имущества конфискованы герцогом Анжуйским. Двадцать восьмого числа король, королева-мать и двор посетили несколько церквей в рамках религиозного праздника благодарения за избавление Франции от ереси и спасение королевской семьи от смерти.

Провинции подражали Парижу в своей самодеятельности. Вдохновленные новостями из столицы, Лион, Дижон, Орлеан, Блуа, Тур, Труа, Мо, Бурж, Анжер, Руан, Тулуза устроили экстатическую резню (24–26 августа). Жак де Ту насчитал 800 жертв в Лионе, 1000 — в Орлеане. Король то поощрял, то препятствовал этим холокостам. Двадцать шестого числа он направил губернаторам провинций устные указания убивать всех ведущих гугенотов;76 Двадцать седьмого числа он направил им письменный приказ защищать мирных и законопослушных протестантов. В то же время он написал своему агенту в Брюсселе, чтобы пригласить герцога Алву к сотрудничеству:

В руках герцога много моих мятежных подданных, у него есть средства, чтобы взять Монс и наказать тех, кто в нем [осажден]. Если он ответит вам, что это молчаливо требует от него убить этих пленных и разрубить на куски тех, кто находится в Монсе, вы должны сказать, что именно так он и должен поступить.77

Алва отклонил приглашение. При взятии Монса он позволил французскому гарнизону уйти невредимым. В частном порядке он презирал резню святого Варфоломея как низменное средство ведения войны; публично он приказал отпраздновать эту резню как триумф единственно истинного христианства.78

Некоторые провинциальные губернаторы держали свое население под цивилизованным контролем. В Шампани, Пикардии и Бретани не было ни одного убийства, а в Оверни, Лангедоке, Бургундии и Дофине их было совсем немного. В Лионе многие католики осудили резню, а солдаты отказались принимать в ней участие; во Вьенне епископ взял протестантов под свою защиту, а католические семьи предоставили убежище подвергавшимся опасности гугенотам.79 Но в Труа и Орлеане епископы дали полную волю резне;80 В Бордо иезуит объявил, что архангел Михаил отдал приказ об убийствах, и осудил медлительность магистратов, отдававших приказы о казнях. Вероятно, провинции принесли 5000 жертв, а Париж — около 2000; но оценки общего числа жертв варьируются от 5000.81 до 30 000.82

Католики в целом одобрили резню как взрыв негодования и мести после многолетних преследований католиков гугенотами.83 Филипп II рассмеялся, услышав эту новость; теперь вмешательству Франции в дела Нидерландов ничто не угрожало. Папский нунций в Париже написал в Рим: «Я от всего сердца поздравляю Его Святейшество с тем, что Божественному Величеству в начале его понтификата было угодно столь благосклонно и благородно управлять делами этого королевства и так оберегать короля и королеву-мать, чтобы они уничтожили этот вредоносный корень с таким благоразумием и в такой подходящий момент, когда все их мятежники были заперты в клетке».84 Когда весть об этом достигла Рима, кардинал Лотарингский, вне себя от счастья, подарил ее обладателю тысячу крон. Вскоре весь Рим был освещен; с замка Сант-Анджело раздались залпы; радостно зазвонили колокола; Григорий XIII и его кардиналы присутствовали на торжественной мессе, воздавая благодарность Богу за «эту великую милость, оказанную христианскому народу», которая спасла Францию и Святой Престол от большой опасности. Папа приказал отчеканить специальную медаль в честь Ugonotorum strages — поражения или уничтожения гугенотов.85-и поручил Вазари написать в Зале Регии Ватикана картину с изображением этой резни и надписью Pontifex Colignii necem probat — «Папа одобряет убийство Колиньи».III86

Протестантская Европа назвала эту резню отвратительным варварством. Вильгельм Оранский заявил французскому посланнику, что Карл IX никогда не сможет смыть кровь со своих рук. В Англии Елизавету засыпали требованиями отомстить, а епископы советовали ей, что единственный способ утихомирить общественную ярость — немедленно предать смерти всех католиков, сидевших в тюрьме за отказ принести присягу; по крайней мере, шотландскую королеву следует казнить сразу же.88 Елизавета сохранила спокойствие. Она облачилась в глубокий траур, чтобы принять французского посла, и с видимым недоверием встретила его протесты о том, что резня была вызвана неизбежным заговором гугенотов. Но она продолжала играть с Испанией против Франции и отбиваться от претензий Аленсона на ее руку; в ноябре она согласилась стать крестной матерью дочери Карла IX.