Ариадна Эфрон – Вторая жизнь Марины Цветаевой. Письма к Анне Саакянц 1961–1975 годов (страница 12)

Завтра перевключаюсь в Лопу, постараюсь довести его до ума (или он меня – до безумия!)

А сейчас клюю носом и валюсь от сна, отсюда и «невнятица дивная» этой записочки.

Целую Вас, приезжайте слушать тишину, если она к тому времени еще удержится! От Ады Александровны сердечный привет.

29

19 июня 1961 г.

Милая Анечка, «Челюскинцев» можно сверить – то, что в «Верстке» (раньше были «Версты», теперь пошли «Верстки»!), с беловой тетрадью, конец – с черновой (где есть еще варианты), хоть это, собственно, в сверке не нуждается, конец Вам послала недавно, переписав в строгом соответствии с тетрадным текстом, а начало – на «Верстки» также соответствует оригиналу (рукописному). «Тоску»[171] Вам придется сверять не с оригиналом, а с опубликованным текстом, т. к. у меня она – в чистовой тетради – пробелами, при переписке пропущены места, нуждавшиеся, по маминому мнению, в доработке.

А вот насчет поэм на меня сейчас просто затмение нашло! Есть ли они у меня в беловике? Или только в черновиках? Брала ли я печатные тексты или печатала с тетрадей? С какими текстами сверяли мы с Марией Яковлевной[172]. В следующую поездку в Москву выясню, а сейчас, как ни стыдно, совершенно не помню. – Мама взяла с собой сюда все стихотворения, раннее – в беловиках, позднее – в беловиках и черновых тетрадях; большие поэмы, пьесы – не в рукописях (в большинстве), а в печатных оттисках с собственной правкой, вставками, добавлениями. То же (в большинстве) с прозой; все, что из этого имеется, в черновиках. Огромный архив подлинников погиб в Париже. А здесь растащили кое-что из оттисков (без меня). При маминой жизни была утрачена (совсем) рукопись ее первой пьесы, неопубликованной «Ангел на площади», рукопись (опубликованной) «Метели»[173], окончательный вариант «Крысолова»[174] и совсем пропало несколько стихотворений, в т. ч. прекрасное (раннее) «Крыло, стрела и ключ»[175]. Первый вариант «Егорушки»[176] и беловой второй. Некоторые слабые стихи мама уничтожила сама. Самые ранние рукописи («Вечерний альбом, «Волшебный фонарь», «Юношеские стихи», хранившиеся частично у маминой сестры Анастасии Ивановны, пропали в связи с 37-м годом)[177].

Впрочем, я ушла в сторону от главного, т. е. от того, что насчет поэм я освежу свою дырявую память, посмотрев тетради, и сообщу Вам. Может быть, тут же сверим, а если у меня, как сейчас показалось, лишь черновики, то сверите сами с «Верстами» и «Ковчегом»[178] (кажется). Что-то меня сейчас пугает: был у нас разговор с Марией Яковлевной, объяснивший, что издательским правилам тексты всегда сверяются с последним печатным изданием, а с рукописями лишь в том случае, если они – более поздние, нежели издания (как было с мамиными тетрадями 1939 г.), т. к. они могут содержать более поздние варианты и доработки. Если же рукопись моложе издания, то сверяется с изданием. А вот к какому согласию мы пришли – не помню.

Относительно Орла – не рыдайте ночью в подушку: Вы молоды и прелестны, этим все сказано, а меня он еще не видел, и не знает, какое разочарование его ждет после эстонской деревни…

За Чехова[179] очень благодарна – у меня нет, конечно: откуда бы взялось? Я Вас очень прошу – записывайте мои книжные расходы, я этого не делаю, и потом мы можем запутаться в расходах, что мне было бы чрезвычайно неприятно.

Мне очень хочется, чтобы Вы еще раз приехали к нам, но меня дико задерживают («в смысле располагать» собственной мансардой) почтенные гости (не из породы «идеальных» – мечты Ады Александровны!), которые и сами не едут, и другим не дают. Их нельзя ни с кем «смешивать» ради их удобства; как только выяснится с ними – напишу, может быть, выкроите тогда несколько деньков, поскольку, говорите, время есть. Помимо «почтенных» ожидаются еще одиночные визиты женского пола, с которыми (визитами?!) Вы, в крайнем случае, сможете посуществовать в одной комнате: Адины или мои, или наши общие приятельницы, все милый и болтливый народ, который Вам – если с кем-нибудь совпадет – не помешает отдохнуть и погулять.

Довезли ли Вы ландыши, или они осыпались еще по дороге?

Цветут луга – но плохо, бедно – слишком сухо, жарко было, повыжгло. Зато в тенистых местах, на лесных полянках ромашки хороши. Гуляем мы мало, но одну хорошую прогулку сделали – на пароходике в сторону Алексина[180]; побывали в двух бывших имениях – разорение, запустение, дивные липовые аллеи – под самые небеса деревья! и та же картина – превратившиеся в шиповник розы, и превратившиеся в болота пруды – странно, грустно, вспоминается Бунин[181]. А главное – главное – что никакой «младой жизни»[182] не наблюдается на старых развалинах и как-то всё впустую.

Оттена не видела с тех пор, нет вру, один раз мельком. Он болен, и я его не трогаю. А его не трогать – он не интересен.

Заедают разные особи, забредающие на огонек – в основном среди бела дня. Купаться не ходим – холодновато. В садике все цветет; и с утра до ночи питаемся салатом, пока что единственным «продуктом» огорода.

Я все еще «на подступах» к работе – разболталась. Прочла «новую» пьесу (17 век!), которую буду переводить, тихо ахнула, отложила в сторону. Но завтра, ей-Богу, впрягаюсь, а то это плохо кончится. Целую Вас, привет от Ады Александровны.

Разведка донесла мне, что Ваш соредактор уже обещал … Гарику[183] пресловутому 10 экземпляров маминой книги. Хорошо живется «тунеядцам»! Себе бы так. А что касаемо Гариков, то из них и вырастают будущие Крученых. Не сам и вырастают, но бережно выращиваются. И нет в этом никакой правды, даже сырмяжной.

Относительно подарков юбиляру – ботинки это хорошо. А «исподнее», верно, никто не догадался – мало ли какие предынфарктные состояния могут напасть на столь высокопоставленного и ответственного товарища!

Спокойной ночи!

30

23 июня 1961 г.

Милая Анечка, путь к нам свободен если – Вам удобно и работе, или отсутствие ее, позволяет, берите отпуск на недельку и приезжайте в любой удобный Вам день на будущей неделе (начиная со вторника). Только дайте телеграмму о приезде, т. к. мы иногда уходим открывать новые горизонты и, естественно, дома остается только Шушка. С собой везите знакомый Вам батон белого хлеба и купальный костюм. Тут сейчас еще лучше, чем в первый Ваш приезд, так что не откладывайте, а то «встрянут» какие-нибудь стихии и помешают.

Целуем Вас обе.

Учтите, что после 8 часов с Каланчевки мало поездов и тогда нужно с Курского.

31

27 июня 1961 г.

Спасибо, спасибо, Анечка! Приезжайте, пока погода хорошая. Посылаю телеграмму, но, может быть, и открытка Вас застанет. Захватите поэмы – тексты привезла, сверим. Постарайтесь ехать в 7.25 с Каланчевки, позже много народу и из Серпухова труднее добраться. А с этим поездом я вчера доехала безболезненно. Ваших девочек не видела – жаль; не дождалась их, надо было съездить в Москву. О приезде телеграфируйте и не мешкайте, пока ничего не навалилось. Целуем Вас.

P.S. По поводу Ваш его дурацкого письма поговорим при встрече – писать некогда.

32

20 июля 1961 г.

А кто это там сидит в редакции и клюет носом?

Как делишки? Как доехали? Как и чем встретила Вас Москва? У нас все то же, взялась за Лопе, перечитывая свой перевод несколько раз падала под стол, засыпаючи. Ну и комедия! Что-то будет!

«Предисловие» к Цветаевой «Тарусских страниц» будет писать… Ахматова! Это – последняя Оттеновская сенсация.

Целуем Вас, А.А. просит передать Вам свое сердечное «Э»!

33

26 июля 1961 г.[184]

Милая Анечка, сперва, по велению сердца о Тарусе, потом о делах. Таруса: переменная облачность, временами осадки, ветер слабый; дни короче, утра и вечера прохладней; малина, вишни, черная смородина превращены в варенье; огурцы съедены нами и частично слизняками и не засолены, и то слава Богу, выбрасывать меньше; А.А. уехала на неделю в Москву (до понедельника), мы с Шушкой вдвоем; утром бегу на пляж, купаюсь, «общаюсь» с полуголым бомондом, и обратно. Мика Голышев[185] появился на следующий день после Вашего отъезда; общается с «сюрреалистами» и какими-то, одетыми не больше, чем в раю, блондинками-художницами из ВГИКа[186]; последнее обстоятельство делает улыбку его мамаши[187] несколько натянутой.

Мандельштамихин салон работает на полную мощность – вниманию публики предлагается дирижер Лео Гинзбург[188] (открыватель и извлекатель из Ташкента Керера[189]) – с дочкой и «Победой», множество окололитературных и околоживописных имен; устраиваются Мандельштамовские чтения; у конкурирующего Оттеновского салона – Цветаевские чтения. О проникновении в суть читаемого поведает вам следующий эпизод: Елена Михайловна и Николай Давидович[190] на пляже мне: «Вчера собрался у нас кое-какой народ… Мы им читали Цветаеву и нашли такую, уж такую грубую опечатку – а печатали-то Вы, Ариадна Сергеевна! Вместо «грязь брызгает из-под колес», Вы напечатали «грязь брезгает из-под колес»[191] – ха, ха, ха!» Я в ответ тоже «ха-ха-ха», как можете себе представить!

А вот с Лопе никак дело не движется; застряла на рифме «свадьбы», а на нее есть только «усадьбы» да «на…ср…бы».

Нана и Инна[192] загорели и погрустнели – им уже маячит отъезд. Ира[193] пишет довольно часто – просит французских книг и прочей духовной пищи; ходит на сенокос, радуется окружающей природе и вообще, по письмам, мила; Ольга Всеволодовна[194] требует… антирелигиозной литературы, дабы бороться с темнотой и невежеством окружающих сектантов; поворот даже для этой дамы неожиданный. Из всех ее поворотов этот поставил бы в тупик и «самого» Бориса Леонидовича[195]. Словом, последняя глава «пресловутого романа» дописывается явно не тем пером!