Ариадна Эфрон – Вторая жизнь Марины Цветаевой. Письма к Анне Саакянц 1961–1975 годов (страница 11)
Что за концовка Вашего письма: «надеюсь на скорую встречу – здесь или там»?
Давайте уж лучше здесь!
Целую Вас
24
Анечка, воистину два слова, т. к. разболелась рука (застудила). Вы знаете, любовь – к человеку, к поэту – одним словом – любовь это такая же тайна и такой же дар Божий, как талант, и что тут можно объяснить. Стихов я тоже не только не люблю – не выношу! и никогда не читаю (стихов «вообще»). Люблю трех-четырех поэтов во всей их совокупности, что ли (поэтов со стихами вместе). – На маму я совсем не похожа, и совсем другой породы (отцовской), и не лучший ее представитель. Но печать свою мать на меня поставила, как в Песне Песней[157]. Она бы очень любила Вас, больше того, именно в Вас она нуждалась. Откуда я знаю? Да дело в том, что (без всякой мистики, я к этому не склонна!) она мне многое в жизни говорит, может быть, больше, чем при жизни. Горько, что Вы с ней не встретились, хорошо, что встретились со мной. Я многое Вам расскажу и доверю.
А.А. приедет завтра, я ей рада. О Вашем приезде спишемся, очень хочется, чтобы была хорошая погода, и Вы увидели Тарусу – колыбель маминого творчества – во всей ее красе. Кроме того, через забор продемонстрирую Вам мамину старшую сестру Валерию[158], старую чертовку, истинную ведьму,
Спасибо за Тагора, купите еще парочку, если не трудно – пошлю в США за «Челюскинцев». Эти мои переводы так ругали, что я больше и носу не кажу в Восточную редакцию и к последующим изданиям не имею уже отношения. Из-за робости и гордости обнищала и отощала и вообще, кажется, перехожу на пенсию… Ады Александровны. Скоро напишу.
Пока целую.
25
Милая Анечка, приезжайте, когда Вам удобно, четвертого так четвертого. Конечно, на этом Вы теряете цветение – яблонь, вишен, сирени, но застанете «хвосты» соловьиного пения и, может быть, ландыши. А так – Таруса хороша и в июне, лишь бы не раскапризничалась погода. Спасибо большое за вьетнамцев и за Рембо, оба очень мило изданы, но внутрь лучше не заглядывать. Рембо получился неким «собирательным» французом – Антокольскому более сродни Гюго[159]; потом нельзя же писать «как ад» («красный как ад») и еще много что нельзя. В общем кругом дерьмо. (Мое «большое спасибо» вышло довольно своеобразным!) Очень хорошо, что сходили к тете[160]; это изумительный человек, о котором Вам как-нибудь расскажу и, вероятно, единственный на весь Советский Союз революционер, получивший в течение четверти века пенсию за революционные заслуги в размере… 250 р.! (старыми деньгами). Теперь, к счастью, 600 р. (обратно же старыми). Относительно же прихожей, помню, как папа, приехавший в Москву в 1937 г., пытался хлопотать о жилье, и его высокое начальство посоветовало ему… жить у дочери. «Но дочь сама живет в каком-то алькове!» – воскликнул папа. «Это что, Московская область?» – осведомилось начальство…
Насчет Орла (жду по вехам Вашего письма); имейте в виду, что врать теперь начинаю я, т. к. иначе не смогу объяснить ему причину своего длительного молчания. Сделаю вид, что уже писала ему, но ответа не получила. Вранье не ахти, но ситуация также. Сегодня ему пишу, что удивлена
«Бабуин»[162] уже пристроен, но пока еще у нас; конечно, он только жалкий полукровка, где уж ему пленить Вас или Ваших знакомых; я и не навязываюсь со своим товаром. Могу лишь заявить с гордостью, что расистские взгляды на кошек мне глубоко чужды. Весь прошлый год я дружила с тощим помойным длинноногим котом, необычайно умным и душевным зверем. Но он пропал, верно, хозяева с ним расправились за что-нибудь украденное.
Среди маминых знакомых, которых Вы перечислили в предыдущем письме, интересно мог бы рассказать о ней Эйснер, хоть он и краснобай (был когда-то). Сеземанов в смысле воспоминаний надо гнать в шею – (Алексея, кстати, во всех смыслах гнать не вредно)[163]. О двух российских знакомых ничего сказать не могу – я их не помню – или не знаю.
Рука моя вошла в норму, чего не могу сказать о голове – по-прежнему пустой, тяжелой и усталой. Не то, что писать, но и читать ничего не в состоянии, кроме тарусской газеты, успокоительно действующей на мою тонкую (где тонко, там и рвется!) психику. В гагаринские дни в газетке этой было, например, помещено стихотворение, начинающееся строками:
Ведь, не правда ли, свежо и непосредственно?
Ну итак, приезжайте непременно. Ближе к делу напишу, как к нам добираться, а может быть, и сама до этого выберусь в Москву и расскажу. Даже если будет дождик – приезжайте, распогодится. Отдохнете за свою недельку хорошо, тут дивные места. Между Тарусой – маминой колыбелью – и той «прихожей», где она жила в Москве, – целая жизнь, о которой расскажу Вам. А увидев своими глазами «прихожую», нужно посмотреть и колыбель… Будете жить в нашем сказочном мезонинчике, оттуда вид – на все тарусские стороны света, близи и дали, на Оку, луга, леса; гулять будете сколько хочется; пить молоко, есть кашу (не только, конечно!); спать вволю. Загорите, нос облупится. (Последнее, конечно, т. е. погода, зависит не от меня, но мы очень попросим ее быть к нам милостивой.).
А пока целую Вас, и до скорой встречи. А.А. шлет сердечный привет.
26
Анечка милая, от Орла слащавая и неконкретная весточка, в Москве будет (если) числа 6-го дня на 2, наша встреча переносится на август, когда и приедет надолго. Я
Выезжайте
Целую, ждем.
27
Анечка, милая, только что получила все посланное Вами. За все спасибо, особливо за письмецо. Завтра напишу Вам как следует, а сейчас тороплюсь (если успею), передать эту записочку Оттену, который отправит в Москву (если не забудет!). Хочется, чтобы Вы узнали, что бандероль Ваша «без недозволенных вложений» дошла. Сердечные же Ваши чувства к Тарусскому домику и его обитателям здесь с нами, постоянно. Владыкину[164] напишу завтра, вложу в конверт Вам, может быть, также удастся отправить со знакомыми, чтобы скорее дошло. Почта здесь прихрамывает, ибо почтари заняты сенокосом и варкой варенья.
О делах: если будете на ул. Горького, спросите в большом книжном магазине (новом), в отделе поэзии «Новую поэзию Китая» и Варналиса[165]. Может быть, есть и можно просто купить. Там я не так давно покупала, сдуру по 1 экземпляру.
Ради бога, не ходите в Союз и ничего не спрашивайте – все уже известно через Вигдорову[166] – об этом завтра подробнее.
Шушка еще пузатая, дерется с такой же пузатой соседской (тетиной) кошкой; сигает по деревьям. А.А. в Москве на несколько дней; Орел молчит; пытаюсь добить Лопе; перевод ужасен, первоначальный текст тоже. Кошмар, помесь рвотного со снотворным эта комедийка.
Целую
28
Милая Анечка, пребольшое спасибо за присланное, за внимание, за «исполнение желаний». Рада, что Таруса стала Вам мила, но жаль, что из-за краткости пребывания не насладились главной (на мой взгляд) из ее красот – тишиной. Да и наши разговоры не способствовали этому.
После Вашего отъезда началась африканская жара, томительная даже здесь (представляю себе, каково в Москве!) и в дальние прогулки уже не ходим, а только на пляже: как только начинаем дымиться, влезаем в воду. Грозы и дожди, щедро обещаемые «Последними известиями», минуют нас, а вчера, когда над Москвой пронеслась пыльная буря, у нас апокалиптически вскричали все петухи сразу и из сливной тучи упало несколько крупных, но редких капель. И всё. Так что я несказанно благодарна матери города, председательше горсовета, распорядившейся поставить водопроводную колонку прямо против нашей калитки.
Пузиковский юбилей[167] тронул меня до слез. Какая прелестная идея – золотой петушок! А редакция западной классики «чего» преподнесла – золотого осла? – Не горюйте, что прозевали такое событие, держитесь Орлова, дуйте в эстонскую деревню! Он так «живописал» ее – рыбацкую, далекую от суеты и близкую к Кохтла-Ярве[168], и вместе с тем потерянную в лесах, и адрес-то без улицы и № дома – на деревню дедушке… и море мелкое, специально для крупных деятелей небольшого роста… Спешите, действуйте, пока он не приехал в Тарусу, которую ему хвалил покойный Заболоцкий[169], и т. д.
Что с книжкой? Всезнающий Оттен[170] объявил мне, что: а) тираж будет девять тысяч; б) книжка идет «макетом» (что за разновидность?); в) выйдет она через месяц или недель через 6; г) и т. д. вплоть до последней буквы алфавита.