Арчибальд Грейси – Правда о «Титанике». Участники драматических событий о величайшей морской катастрофе (страница 11)
В такое время нелегко вспоминать, кто находился в шлюпке, потому что ночью невозможно было разглядеть что-либо дальше нескольких шагов, а когда наступил рассвет, мы тоже не смотрели друг на друга, так как искали корабль и следили за айсбергами. И все же, если мне не изменяет память, в нашей шлюпке не оказалось ни одного пассажира первого класса; три женщины, один младенец и двое мужчин из второго класса; остальные — пассажиры третьего класса, главным образом женщины, всего примерно тридцать пять пассажиров. Остальные, около двадцати пяти (возможно, больше) были членами экипажа и кочегарами. Рядом со мной всю ночь находилась группа из трех тепло одетых молодых шведок. Они прижимались друг к другу, чтобы согреться, и молчали; более того, они и потом говорили мало.
Один разговор, по-моему, стоит повторить; еще одно доказательство того, как тесен мир. Десятимесячного младенца, которого в последний миг спустили в шлюпку, взяла дама, сидевшая рядом со мной — та самая, которая делилась своими пледами и шубами. Мать нашла место посередине; в шлюпке было так тесно, что она не могла пробраться к ребенку, поэтому младенец безмятежно спал около часа на руках у незнакомой женщины. Потом он вдруг заплакал, и временная няня попросила меня:
— Пощупайте, пожалуйста, ножки — не высунулись ли они из одеяла? Я не очень хорошо разбираюсь в младенцах, но, думаю, что их ножки нужно держать в тепле.
Кое-как изогнувшись, я обнаружил, что ножки младенца действительно торчат из одеяла, и закутал их. Ребенок сразу же перестал плакать; очевидно, диагноз был поставлен верно! Узнав даму по голосу — было слишком темно, чтобы видеть лица, — как одну из моих визави за столом казначея, я спросил:
— «Вы же мисс…?
— Да, — ответила она, — а вы, должно быть, мистер Бизли; как любопытно, что мы очутились в одной и той же шлюпке!
Вспомнив, что она села на корабль в Квинстауне, я спросил:
— Вы знаете Клонмель? Письмо от моего большого друга, который там живет в…, доставили на борт в Квинстауне.
— Да, я там живу; и я ужинала у… перед тем, как поехать на корабль.
Как оказалось, она была знакома и с моим другом. Согласитесь, довольно неожиданно найти общих друзей в переполненной шлюпке, дрейфующей посреди океана в 2 часа ночи, в 1200 милях от места назначения!
Все время у нас на глазах «Титаник» все глубже и глубже погружался носом в воду; угол наклона все увеличивался по мере того, как поднимались огни кормовых иллюминаторов, а носовые огни уходили под воду. Всем стало ясно, что корабль недолго продержится на воде. Кочегар, которого мы назначили старшим, приказал грести изо всех сил. Такое решение обуславливалось двумя причинами: во-первых, тонущий корабль мог образовать воронку, которая засосала бы в себя шлюпки, стоящие слишком близко. Мы прекрасно знали, что наша шлюпка не в том состоянии, чтобы сражаться с большими волнами, тем более что она была переполненной и ею управляли неопытные гребцы. Во-вторых, из-за попадания воды в котлы мог произойти взрыв и обломки разлетелись бы довольно далеко. Однако, как оказалось, ничего из описанного не произошло.
Примерно в 2:15 мы отошли на милю или две от «Титаника». Человеку сухопутному трудно определять расстояния на море, но мы дрейфовали полтора часа, шлюпка была тяжело нагружена, гребцы были неопытными, и наш курс постоянно менялся; мы шли то на один огонь, то на другой, иногда ориентировались по звездам, а иногда — по свету от шлюпки с левого борта, которая отошла от «Титаника» в противоположную сторону и находилась почти у нас на горизонте; поэтому мы вряд ли отошли слишком далеко.
Примерно в это время вода добралась почти до бортовых иллюминаторов и капитанского мостика; казалось, до того, как корабль затонет, остались считаные минуты… гребцы положили весла, и все, кто находился в шлюпке, сидели неподвижно, глядя на корабль в абсолютном молчании — кроме тех, кто не мог смотреть и прятал лица на
плечах соседей… Пока мы, пораженные ужасом, смотрели на корабль, корма его приподнялась, очевидно вращаясь вокруг центра тяжести посередине. Затем корма встала вертикально и какое-то время оставалась в таком положении. Когда корма поднялась, огни, которые всю ночь горели не мигая, вдруг погасли, потом опять зажглись на миг и затем погасли уже окончательно. Затем послышался грохот, который многие, по моему мнению, ошибочно называют «взрывом». Мне всегда казалось, что грохот производили двигатели и оборудование, которые сорвались со своих мест и падали, ломая переборки и круша все на своем пути. Отчасти то был грохот, отчасти гул, отчасти треск. Я слышал и глухие удары. В то же время при взрыве мы бы слышали непрерывный рев. Все продолжалось несколько секунд, возможно, пятнадцать или двадцать, пока тяжелое оборудование падало вниз (к носу) корабля; по-моему, оно пробило обшивку и пошло на дно еще до того, как весь корабль затонул. Ничего подобного никто из нас раньше не слышал и вряд ли желает услышать снова. Грохот был оглушительным, ужасным, тем более ужасным, что доносился до нас по воде. Представьте, что с крыши дома сбрасывают все самые тяжелые предметы, какие только можно найти, и они падают, разбивая друг друга, лестницу и все на своем пути…
Есть несколько на первый взгляд похожих воспоминаний, в которых говорится о взрывах. В некоторых случаях даже утверждают, что обломки взлетали в воздух и корабль разломился пополам; но я думаю, что эти показания не выдержат тщательного анализа. Во-первых, пожаров на судне не было, а пар стравили за некоторое время перед тем, как корабль затонул. Еще и поэтому взрыв кажется весьма маловероятным. Затем, как только что говорилось, шум стал не внезапным и определенным, но продолжительным — больше похожим на раскаты грома. Скорее всего, когда «Титаник» встал вертикально кормой вверх, двигатели сорвались с мест и упали вниз, ломая переборки.
Не произошло и того, что зарисовано в некоторых американских и английских газетах, — будто корпус корабля разломился пополам и оба конца торчали над поверхностью воды. Я видел эти рисунки, когда плыл на «Карпатии», и сразу сказал: ничего общего с тем, что происходило в действительности.
Когда грохот утих, «Титаник» по-прежнему стоял прямо, как колонна; мы видели только корму, и она выдавалась на 150 футов на фоне звездного неба, нависая во мраке. В таком положении корабль продержался несколько минут — по-моему, целых пять минут, но, может быть, и меньше. Потом, вначале слегка опустившись под воду в кормовой части, он медленно заскользил вперед и погрузился наискосок; море сомкнулось над кораблем, и больше мы не видели красавец лайнер, на который сели за четыре дня до того в Саутгемптоне.
И вот на месте корабля, на котором так долго были сосредоточены все наши помыслы и на который мы смотрели все время, потому что он оставался единственным предметом, который стал для нас ориентиром в океане, — на месте «Титаника» расстилалась водная гладь. Она тянулась до бесконечности, до горизонта; ничто не указывало на то, что волны недавно сомкнулись над самым чудесным судном, когда-либо построенным руками человека. Звезды так же смотрели сверху вниз, и воздух был таким же холодным.
Оставшись посреди океана в маленькой шлюпке без «Титаника», мы почувствовали огромное одиночество. Не могу сказать, что мы испытывали большие неудобства (если не считать холода). Не грозила нам и опасность — ни о чем таком мы не думали; но «Титаника» больше не было.
Мы ждали, развернувшись носом к предполагаемой большой волне, о которой столько слышали от членов экипажа. Они уверяли, что воронка разверзнется на много миль, — но ее так и не было. Да, после «Титаника» не осталось ни волны, ни воронки. И все же после того, как лайнер погрузился на дно, началось то, о чем мы все хотели бы забыть. О таком не хочется вспоминать… После того как «Титаник» скрылся из виду, раздались крики — крики нескольких сотен человек, наших спутников, которые барахтались в ледяной воде.
Я бы охотно опустил все дальнейшие упоминания об этой части катастрофы, если бы не две причины, по которым не упомянуть их невозможно. Во-первых, того требует история. Во-вторых, крики тонущих были не только призывами о помощи из ледяного мрака — призывами о помощи, которую невозможно было оказать. Погибшие взывали ко всему миру, требуя в дальнейшем сделать невозможной такую ситуацию опасности и полной безнадежности. Крики умирающих были обращены к небесам; они требовали справедливости.
Должен признаться, мы были ошеломлены, когда волны сомкнулись над «Титаником» и раздались ужасные крики. Покидая корабль, мы ничего подобного не слышали. Кроме того, повторяю, никто из пассажиров не знал, сколько на «Титанике» спасательных шлюпок и плотов. Неизвестно, знали ли подробности члены экипажа. Даже если они что-то и знали, то не говорили пассажирам. Мы бы не удивились, узнав, что все спаслись на каких-нибудь спасательных средствах.
Иными словами, мы оказались совершенно не готовыми к тому, что услышали. Ужасные крики и стоны людей, барахтавшихся в спокойной ледяной воде, ввергли нас в оцепенение. Потом нам захотелось вернуться и спасти хотя бы кого-то из тонущих, но все понимали, что это невозможно. Наша шлюпка была переполнена; даже стоя, мы еле-еле умещались в ней. Попытка спасти кого-то окончилась бы тем, что мы перевернулись и утонули. Поэтому кочегар — наш старший — приказал гребцам налечь на весла и отойти дальше от криков. Кто-то предложил петь, чтобы не думать о том, что происходит вокруг; но нам не хватило духу петь в шлюпке в такое время.