Арчибальд Грейси – Правда о «Титанике». Участники драматических событий о величайшей морской катастрофе (страница 10)

Какое облегчение и какую благодарность испытали бы мы, узнав, как близка помощь и сколько кораблей получили наши послания и спешат к «Титанику»! Думаю, ничто не удивило нас больше, чем сознание, что много кораблей находилось достаточно близко и способно было спасти нас через несколько часов. Почти сразу же, покинув «Титаник», мы увидели впереди по правому борту огни и решили, что там корабль: два огня, один над другим, не были похожи на фонари какой-то из наших шлюпок. Мы даже какое-то время гребли в ту сторону, но огни потускнели и скрылись за горизонтом.

Однако я опережаю события; вначале мы ничего не знали. Мы во все глаза смотрели на «Титаник», который только что покинули. Отходя от него на веслах, мы все повернулись и смотрели на величественное судно, возвышавшееся над нашим суденышком. Мне не доводилось лицезреть более необычайного зрелища. Теперь я понимаю, сколь беден язык, не способный передать тем, кто там не был, подлинное впечатление от того, что мы видели.

И все же я попробую; вся картина настолько драматична, что, хотя невозможно передать словами подлинные масштабы корабля, стоявшего неподалеку, можно попытаться нарисовать хотя бы эскиз. Во-первых, погодные условия в ту ночь никак нельзя назвать обычными. Нас окружала красивейшая ночь; небо без единого облачка, мириады звезд — они сгрудились так тесно, что местами казались скорее огромными сверкающими пятнами света на черном фоне. В чистом воздухе, свободном от всяких газов, звезды сверкали в десять раз ярче. Они мерцали и переливались, и небо казалось декорацией, созданной для звезд, витриной, призванной продемонстрировать их чудесную красоту. Они казались так близко, и свет их стал так ярок, что фантазия подсказывала: звезды видят внизу красивый огромный лайнер, терпящий бедствие. И вот они усилили блеск, чтобы передать послания по черному куполу неба; они переговаривались друг с другом и рассказывали о беде, которая происходит в нижнем мире. Позже, когда «Титаник» скрылся под водой, а мы легли в дрейф и ждали рассвета, надеясь скоро увидеть огни корабля, я взглянул вверх, на идеальное небо, и понял, почему Шекспир написал красивые слова, которые он вкладывает в уста Лоренцо:

Сядь, Джессика. Взгляни, как небосвод

Весь выложен кружками золотыми;

И самый малый, если посмотреть,

Поет в своем движенье, точно ангел,

И вторит юнооким херувимам.

Гармония подобная живет

В бессмертных душах; но пока она

Земною, грязной оболочкой праха

Прикрыта грубо, мы ее не слышим[2].

В ту ночь казалось, будто мы слышим такую гармонию, слышим, как переговариваются между собой живые звезды. Полное отсутствие тумана вызвало необычайное зрелище — ничего подобного я раньше не видел. В том месте, где небо встречалось с морем, проходила четкая разграничительная линия, похожая на лезвие ножа. Вода и воздух не сливались постепенно, переходя, перетекая друг в друга. Они существовали раздельно, поэтому звезды, которые находились низко на небосклоне, рядом с четко очерченной линией воды, совершенно не теряли своего блеска. Благодаря вращению Земли край воды постепенно закрывал ту или иную звезду, и казалось, будто вода разрезает звезду пополам. Верхняя половина продолжала сиять, пока не скрывалась совершенно, и до последнего ярко светила на воде своими лучами.

В показаниях, данных следственному комитету сената США, капитан одного из кораблей, которые в ту ночь находились недалеко от нас, сказал: звезды на горизонте были такими необычайно яркими, что он был обманут и подумал, будто видит огни кораблей; он не помнил, чтобы раньше видел такую ночь. Те, кто находился на воде, согласятся с его утверждением; мы часто обманывались, и нам казалось, что мы видим огни корабля.

Кроме того, холод! Он тоже стал для нас чем-то новым; ни дуновения ветерка вокруг нас, когда мы стояли в шлюпке. Из-за постоянного холода все мы замерзли; нас окружал резкий, острый, ледяной неподвижный холод, который пришел из ниоткуда, но не отпускал нас ни на минуту. И все же больше всего поражала неподвижность — если можно представить, что «холод» неподвижен и тих.

Небо и холодный воздух находились наверху и вокруг нас. Внизу же была вода. И снова нечто необычное: поверхность океана напоминала нефтяное озеро; оно мягко покачивалось, и наша шлюпка то поднималась, то опускалась. Нам не нужно было разворачивать ее носом к волне; я часто видел, как она разворачивалась бортом, что при малейшем волнении имело бы роковые последствия, тем более что шлюпка была так загружена. Море гладко скользило под днищем; по-моему, мы не слышали шелеста волн, такой маслянистой казалась вода на вид. Один кочегар сказал, что провел на море двадцать шесть лет и ни разу не видел такой спокойной ночи; никто не стал с ним спорить. Такими же выразительными были слова другого: «Это напоминает мне какой-нибудь пикник, будь он проклят!» Именно так; происходящее действительно напоминало пикник на озере или на тихой реке вроде реки Кам или в речной заводи на Темзе.

Вот какими были небо, воздух и море, когда мы во все глаза смотрели на «Титаник», немного отойдя от него. Корабль стоял совершенно неподвижно; более того, вначале казалось, будто удар айсберга лишил его всех сил и корабль просто тихо отдыхает и постепенно погружается под воду, не пытаясь спастись, не ропща против такой несправедливости. Волны не раскачивали корабль; не было ветра, который мог бы завывать над палубами. Вначале самым сильным впечатлением для всех стали тишина, окутавшая лайнер, и медленное безразличие, с каким он погружался все глубже и глубже в море, как раненый зверь.

Один только корпус, видный с моря, снизу, внушал благоговение. Представьте себе корабль длиной почти в одну шестую мили, высотой в 75 футов до верхних палуб, с четырьмя громадными трубами, которые возвышались над палубами, и мачтами, которые возвышались над трубами; с сотней иллюминаторов, многочисленными салонами и другими помещениями, ярко освещенными, а вокруг него — крошечные шлюпки, заполненные теми, кто еще несколько часов назад ходил по палубам, читал в библиотеках и слушал музыку оркестра, пребывая в счастливом довольстве; теперь же они с изумлением взирали на громадную массу над ними и старались отгрести подальше, потому что корабль тонул.

Мне часто хотелось взглянуть на «Титаник» издали. Лишь за несколько часов до столкновения, за обедом я говорил соседу по столу, что непременно рассмотрю как следует корпус и пропорции, когда мы высадимся в Нью-Йорке.

Мне хотелось отойти подальше, чтобы увидеть весь корабль целиком, что было невозможно вблизи в Саутгемптоне. Конечно, тогда мне и в голову не приходило, что такая возможность представится так скоро — и так внезапно. Фон тоже отличался от того, что я себе представлял. Черный силуэт корабля на фоне неба подсвечивали звезды. Все трубы и мачты выглядели одинаково отчетливо; корпус был виден в тех местах, где наблюдались большие скопления звезд. Итак, по отдельности все было изумительно красивым: звездная ночь, красавец лайнер, яркие огни… Однако угол наклона лишал картину всякой красоты. Вода уже поднялась до освещенных иллюминаторов. Ряд за рядом они постепенно скрывались под водой. Огни «Титаника» должны были располагаться параллельно поверхности океана! Две линии никогда не должны были встретиться — и все же встретились. Помимо дифферента на нос, больше ничто не указывало на то, что корабль получил пробоины; ничто, кроме явного нарушения простой аксиомы: параллельные линии «никогда не пересекаются». Однако у нас на глазах «Титаник» погружался в воду носом вниз. Вскоре самые нижние иллюминаторы в носовой части очутились под водой, а иллюминаторы на корме поднялись выше обычной высоты. Мы гребли прочь от корабля в ночной тишине, надеясь и от всей души молясь, что корабль перестанет погружаться и, когда наступит рассвет, он останется в том же положении. Однако члены экипажа так не думали. Многие уверяют: офицеры и матросы были уверены, что корабль останется на плаву, даже после того, как стал известен масштаб повреждений. Некоторые из них, возможно, в самом деле так считали исходя из конструктивных особенностей лайнера. Знания придавали их словам дополнительный вес в споре с теми, кто считал, что корабль затонет. Во всяком случае, в нашей шлюпке кочегары никаких иллюзий не питали. Один из них — по-моему, тот, кто перерезал канаты, — рассказал, что заканчивал вахту в топке и уже предвкушал, как через четверть часа отдохнет (тем самым он подтвердил время столкновения в 23:45). Рядом с ним, на какой-то полочке над котлом стояла кастрюля с супом. Вдруг вся переборка вдавилась внутрь и ему на ноги хлынула вода. Он бросился к перегородке и успел перескочить на другую сторону перед тем, как водонепроницаемая перегородка опустилась у него за спиной, «как нож». Он пояснил, что перегородки «опускали с мостика». Он поднялся на палубу, но ему приказали снова идти вниз с другими. Исполняя приказ, они затушили огонь. После того можно было снова подняться на палубу. Судя по всему, бригада сразу же поняла масштаб повреждений. Наш кочегар мрачно добавил: «Сейчас бы мне тот горячий супчик не помешал» — и он был прав. По его словам, во время столкновения на нем были лишь тонкие штаны и фуфайка, ведь в топке было очень жарко. И хотя позже он надел сверху еще короткую куртку, зубы у него стучали от холода. Он скорчился на корме, под румпельной полкой, на которой стоял наш старший; там он пролежал всю ночь. Еще один кочегар набросил на него пальто; по-моему, большую часть пути он пребывал почти без сознания. Сидевшая рядом с ним дама, тепло одетая в несколько шуб, сняла с себя одну из них и набросила на него, но кочегар отказался, увидев, что многие женщины одеты недостаточно тепло. Потом шубу отдали девушке-ирландке с красивыми рыжеватыми волосами; она стояла неподалеку, опершись о планширь, и очень мерзла. Та же дама раздавала другие свои вещи — кому плед, кому меховое боа. Потом она со смехом вспоминала: перед тем как подняться на «Карпатию», люди, которым она давала свои вещи, начали их ей возвращать; но, поскольку, как и все остальные, она была в спасательном жилете, попросила не отдавать ей теплые вещи, пока она не поднимется на борт. Я так и не нашел свой халат, который заранее бросил в шлюпку; ночью один пассажир третьего класса нащупал его на полу и надел.