Аравинд Адига – От убийства до убийства (страница 12)
Выступило еще несколько ораторов, предварявших главного, и, наконец, к микрофону приблизился Член Парламента. И закричал:
— Хойка, братья и сестры, в прежние времена нас даже в храм не пускали, известно ли вам это? Священник стоял в дверях и говорил: ты низкорожденный!
Он сделал паузу, чтобы это оскорбление смогло должным образом взволновать слушателей.
— Низкорожденный! Прочь отсюда! Но с тех пор, как меня избрали в парламент, — избрали вы, мой народ, — разве смеют брамины так обращаться с вами? Разве говорят они вам «низкорожденные»? Мы составляем девяносто процентов населения этого города! Киттур — это
После его выступления кто-то в толпе узнал Шанкару. Его отвели в палатку, где отдыхал после произнесения речи Член Парламента, и представили как сына пластического хирурга Кинни. Великий человек, сидевший со стаканом в руке на деревянном стуле, с силой опустил стакан на столик, расплескав при этом спиртное. Он пожал Шанкаре руку и указал на землю рядом с собой: присядьте.
— В свете вашего семейного положения и высокого положения в обществе, вы — будущее сообщества хойка, — сказал Член Парламента. И, помолчав, рыгнул.
— Да, сэр.
— Вы поняли, что я сказал? — спросил великий человек.
— Да, сэр.
— Будущее принадлежит нам. Мы составляем девяносто процентов населения этого города. С браминским дерьмом покончено, — сказал он и тряхнул в воздухе кистью руки.
— Да, сэр.
— И если они ударят вас, ответьте им ударом. Если они… Если они… — Рука великого человека описывала в воздухе круги, словно силясь помочь ему закончить начатое второпях предложение.
Шанкаре хотелось вопить от радости. «Браминское дерьмо»! Именно так называл он это про себя, и надо же — Член Парламента, член кабинета министров Раджива Ганди говорит его, Шанкары, словами!
Затем помощник великого человека вывел Шанкару из палатки.
— Мистер Кинни, — помощник сжал руку Шанкары, — если бы вы смогли внести маленькое пожертвование, которое поможет нам провести сегодня вечерний прием. Какую-нибудь небольшую сумму…
Шанкара пошарил по карманам. Пятьдесят рупий. Он отдал их помощнику. Тот низко поклонился и еще раз заверил Шанкару в том, что он — будущее сообщества хойка.
Шанкара понаблюдал за происходившим вокруг. Сотни людей уже выстраивались в очереди, тянувшиеся к лоткам. Там бесплатно раздавали пиво и четвертушки рома — в виде награды тем, кто пришел на митинг и приветствовал ораторов криками. Шанкара неодобрительно покачал головой. Мысль о том, что он часть девяноста процентов населения, ему как-то не нравилась. И он вдруг подумал, что брамины-то, собственно говоря, беззащитны: прежняя элита Киттура жила ныне в постоянном страхе, она боялась, что хойка, банты, конканы, да кто угодно, отнимут ее дома, ее богатства. Сама усредненная нормальность хойка — все, что они делали, немедля обращалось в среднюю норму, обращалось просто по определению — внушала Шанкаре неприязнь.
Наутро, почитав газету, он решил, что, пожалуй, был слишком строг к хойка. И, вспомнив о сидевшем на сцене профессоре, велел шоферу узнать, где тот живет. Он походил немного взад-вперед перед калиткой профессорского дома, потом открыл ее, подошел к двери и нажал на кнопку звонка.
Дверь открыл сам профессор. Шанкара сказал:
— Сэр, я — хойка. Вы единственный в городе человек, которому я доверяю. Мне хочется поговорить с вами.
— Я знаю, кто вы, — ответил профессор Д’Суза. — Входите.
Профессор Д’Суза и Шанкара уселись в гостиной, где у них состоялась продолжительная беседа.
— Кто он, ваш Член Парламента? К какой касте принадлежит? — спросил профессор.
Шанкару его вопрос поставил в тупик.
— Он один из нас, сэр. Хойка.
— Не совсем, — сказал профессор. — Он коллаба. Вам знакомо это название? Никаких хойка, мой дорогой друг, не существует. Эта каста состоит из семи субкаст. Последнее слово вам понятно? Субкаста? Хорошо. Член Парламента — коллаба, а это высшая из семи субкаст. Коллаба всегда были миллионерами. Работавшие в Киттуре британские антропологи с интересом отмечали этот факт еще в девятнадцатом столетии. Коллаба годами эксплуатировали остальные шесть субкаст. И вот пожалуйста, этот человек снова разыгрывает карту хойка, чтобы его переизбрали в парламент, чтобы он мог сидеть в Нью-Дели, в своем кабинете, и получать пухлые, набитые наличными конверты от бизнесменов, которым хочется открыть в Гавани новые пошивочные мастерские.
Семь субкаст? Коллаба? Шанкара и не слышал о них никогда. Он изумленно смотрел на профессора.
— В том-то ваше, индусов, и горе, — сказал профессор. — Вы — загадка даже для самих себя!
Шанкара стыдился своей принадлежности к индусам: ведь всю эту гадость, систему каст, придумали его предки. И одновременно его раздражал Дэрил Д’Суза. Кто дал этому человеку право читать ему, Шанкаре, лекции о кастах? Как вообще смеют делать это христиане? Разве и сами они не индусы — до определенной степени? Вот и оставались бы индусами и боролись бы с браминами изнутри, но нет, они избрали путь полегче, перешли в христианство.
Шанкара подавил раздражение, обратив его в улыбку.
— Но как же нам быть с системой каст, сэр? Как избавиться от нее?
— Одно из решений этой проблемы состоит в том, чтобы поступить по примеру наксалитов[7], которые просто-напросто устранили все высшие касты, — ответил профессор. Он обладал странным женским обыкновением макать в молоко большие круглые печенья и торопливо поедать их, пока они не раскисли. — Устраните систему — и вы сможете начать с чистого листа.
«С чистого листа». Этот американский оборот очень понравился Шанкаре.
— Я тоже считаю, что нам следует начать с чистого листа, сэр. Уничтожить кастовую систему и начать с чистого листа.
— Вы нигилист, мой мальчик, — сказал, одобрительно улыбаясь, профессор. И впился зубами в мокрое печенье.
Больше они не встречались: профессор помногу разъезжал, а Шанкаре заявиться к нему еще раз не позволяла застенчивость. Однако разговора с профессором он не забыл. И сейчас, одурело бродя по улицам и прислушиваясь к бурлению молочных коктейлей в своем животе, Шанкара думал: «Он — единственный, кто поймет, что я сделал. Я признаюсь ему во всем».
Дом профессора был заполнен учащимися. Присутствовал также репортер из «Герольда Зари», задававший известному человеку вопросы о терроризме. На столе стоял черный магнитофон. Приехавший к дому на моторикше Шанкара затесался в толпу учащихся и стал наблюдать за происходящим.
— Это несомненный акт нигилизма, совершенный одним из учеников школы, — говорил, не отрывая глаз от магнитофона, профессор. — Его следует изобличить и посадить в тюрьму.
— Скажите, сэр, что говорит нам этот случай о сегодняшней Индии, сэр?
— Перед нами пример нигилизма нашей молодежи, — ответил профессор Д’Суза. — Она запуталась, сбилась с пути. Она… (Пауза.) Она утратила нравственные ориентиры нашей нации. Забыла о наших традициях.
Шанкара, задыхаясь от гнева, выскочил из дома профессора.
Он снова поймал моторикшу, доехал до дома Шаббира Али, позвонил у двери. Дверь открыл бородатый мужчина в длинной североиндийской рубахе, из-под которой выглядывала волосатая грудь. Шанкара, никогда прежде отца Шаббира Али не видевший, не сразу понял, что это он самый и есть.
— Я запретил ему даже разговаривать с дружками, — сказал отец. — Вы развратили моего сына.
И он захлопнул дверь перед носом Шанкары.
Стало быть, великий Шаббир Али, человек, который «обсуждает» с женщинами и играет с презервативами, заперт в своем доме. Собственным отцом. Шанкара едва не расхохотался.
Моторикши ему уже надоели, поэтому он позвонил по телефону-автомату домой и велел прислать за ним машину к дому Шаббира Али.
Вернувшись домой, он прошел в свою спальню и заперся в ней. Лег на кровать. Снял с телефона трубку, положил ее обратно, сосчитал до пяти и снял снова. В конце концов прием сработал. В Киттуре это все, что вам нужно сделать, чтобы влезть в чужую жизнь.
Теперь он мог прослушивать «кросс-соединения».
Телефонная линия потрещала-потрещала и ожила. Разговор шел между мужчиной и женщиной, — возможно, мужем и женой. Языка их Шанкара не понимал, — малайялам, решил он, а разговаривают, скорее всего, муслимы. Интересно о чем. Может быть, мужчина жалуется на здоровье или женщина просит у него денег на хозяйственные нужды? Но зачем говорить об этом по телефону? А вдруг мужчина живет не в Киттуре? Впрочем, где бы они ни жили и о чем бы ни разговаривали на непонятном ему языке, Шанкара слышал в их разговоре интимные нотки. Хорошо иметь жену или подругу, думал он. Не приходится все время сидеть одному. Если бы у него был хоть один настоящий друг! Тогда бы он, наверное, и бомбу подкладывать не стал, и не оказался бы теперь в такой беде.
Внезапно тон мужчины изменился. Он перешел на шепот.
— По-моему, на линии кто-то сопит, — сказал он (так, во всяком случае, решил Шанкара).
— Да, ты прав. Нас подслушивает какой-то извращенец, — ответила женщина (так, во всяком случае, решил Шанкара).
Мужчина повесил трубку.
«Я получил в наследство худшее, что есть в обеих кастах, — думал Шанкара, лежа на кровати и все еще прижимая к уху трубку. — Тревоги и страх браминов и склонность хойка действовать, не подумав. И это худшее сплавилось воедино, породив на свет урода — меня».