Аравинд Адига – От убийства до убийства (страница 11)

И до конца того дня Шанкара стоял на коленях у двери кабинета химии. Стоял, глядя в пол и думая только одно: «Он сделал это потому, что я хойка. Будь я христианином или бантом[6], он бы меня так не унизил».

В ту ночь он лежал в постели, и вдруг его осенило: «Раз он причинил мне боль, так и я причиню ему боль». То была мысль ясная и краткая, явившаяся ему как луч солнца, как кредо всей его жизни. Начальная эйфория обратилась в нетерпение, он вертелся с боку на бок, повторяя: Мустафа, Мустафа. Он должен пойти к Мустафе.

К Мустафе, который делает бомбы.

Имя это Шанкара услышал несколько недель назад, в доме Шаббира Али.

Они — все пятеро членов «дурной компании» — смотрели в тот вечер у Шаббира Али очередной порнофильм. Там одну женщину имели сзади, здоровенный негр вставлял ей и вставлял. Шанкара и не знал, что можно и так, как не знал этого и Пинто, даже попискивавший от удовольствия. Шаббир Али наблюдал за удивленными друзьями со своего рода удивленной отстраненностью: он видел этот фильм множество раз и возбуждаться от него перестал. Он жил в столь близком знакомстве с грехом, что его уже ничто не пронимало — ни блуд, ни изнасилование, ни даже содомия; постоянное созерцание порока едва ли не вернуло ему невинность.

Когда фильм закончился, мальчики повалились на кровать Шаббира Али, грозясь, что прямо сейчас и подрочат, на что хозяин отвечал: даже думать забудьте.

Шаббир Али выдал им, чтобы было чем позабавиться, презерватив, и они стали по очереди втыкать в него пальцы.

— Для чего он тебе, Шаббир?

— Для моей девушки.

— Не заливай, ты же гомик.

— Сам ты гомик!

Потом все завели разговор о сексе — один лишь Шанкара в нем не участвовал, а только слушал, притворяясь, будто размышляет о чем-то своем. Он понимал, что его все равно в такой разговор не примут, поскольку все знают: он девственник. В техникуме была одна девочка, которая «обсуждала» это дело с мужчинами; Шаббир Али «обсуждал» с ней и намекал, что одним обсуждением дело не ограничилось. Шанкара попытался дать им понять, что и он «обсуждал» с женщинами и, может, даже поимел одну шалаву на Старой Судейской. Впрочем, ему было ясно, что остальные мальчики видят его насквозь.

Али принялся показывать им то да се — за презервативом последовала гантель, которую он держал под кроватью, номера «Хастлера» и «Плейбоя», официальный журнал НБА.

— А вот это что? Догадайтесь, — сказал он. «Это» было маленькой черной штуковиной с таймером.

Никто не догадался, и он сказал:

— Это детонатор.

— Для чего он? — спросил Шанкара, встав с кровати и поднеся штуковину к свету.

— Чтобы детонировать, идиот. (Все расхохотались.) Его в бомбы вставляют.

— Сделать бомбу проще простого, — сообщил Шаббир. — Берешь мешок с удобрением, суешь в него детонатор — и все дела.

— Откуда он у тебя? — спросил кто-то из мальчиков, не Шанкара.

— Мустафа дал, — почти шепотом ответил Шаббир.

Мустафа, Мустафа. Шанкара сразу вцепился в это имя.

— А где он живет? — поинтересовался один из близнецов.

— Да там, в Гавани. На перечном складе. А что? — И Шаббир Али пнул близнеца кулаком: — Собираешься бомбу сделать?

— А чего ж?

Снова смешки. Шанкара в тот вечер ничего больше не сказал, только повторял про себя: Мустафа, Мустафа, боясь, что забудет это имя, если так и промолчит весь вечер.

Он сидел, помешивая третий молочный коктейль, и тут в кафе вошли и уселись за соседний столик двое полицейских. Один заказал апельсиновый сок, другой спросил, какие сорта чая подают в этом кафе. Шанкара встал — и снова сел. Он знал: сейчас они заговорят о нем. И сердце его забилось сильнее.

— Взорвался всего-навсего детонатор, он и разбросал удобрение по всему классу. Идиот, который изготовил бомбу, думал, что это совсем просто: сунул детонатор в пакет с удобрением — и все. И хорошо, что он так думал, иначе кто-то из мальчиков мог и погибнуть.

— Куда катится молодежь нашей страны?

— Теперь у них на уме только секс, — секс да насилие. Вся страна обращается в один сплошной Пенджаб.

Один из полицейских заметил, что Шанкара смотрит на них, и сам уставился на него. Шанкара отвернулся. Может, лучше было остаться с тетей Урмилой? Может, вообще не стоило сегодня из дома выходить?

Да, но кто поручился бы, что она — тетя там или не тетя — не выдаст его? От браминов всего можно ждать. Когда он был еще мальчиком, его свозили на свадьбу одного родственника-брамина. Мать такие праздники не посещала, но отец посадил его в машину, а потом сказал — иди поиграй с двоюродными братьями. Мальчики предложили ему поучаствовать в соревновании. Они посыпали брусок ванильного мороженого дюймовым слоем соли, и побеждал тот, кому удавалось это съесть. «Идиот, — крикнул один из них, когда Шанкара воткнул в мороженое чайную ложку и отправил его вместе с солью в рот. — Мы же пошутили!»

Годы шли, и ничего не менялось. Как-то раз один мальчик из школы, брамин, пригласил его в гости. Он согласился прийти, мальчик ему нравился. Его принимали в гостиной — семья была «современная», несколько лет провела за границей. В гостиной он увидел миниатюрную Эйфелеву башню, фарфоровых молочниц и поверил, что здесь с ним дурно обращаться не станут.

Его угостили чаем, печеньями — в общем, постарались, чтобы он чувствовал себя как дома. А уходя, он обернулся и увидел, что мать его друга взяла в руки тряпку. И уже протирает ею кушетку, на которой он сидел.

Похоже, его кастовая принадлежность мгновенно становилась очевидной даже для тех, кому до нее и дела-то никакого не было. Однажды он играл в крикет на Майдане Неру и заметил старика, который простоял весь матч на окружающей поле стене, наблюдая за ним. А когда игра закончилась, подозвал Шанкару и несколько минут разглядывал его лицо, шею, запястья. Шанкара все это время стоял, ощущая полную свою беспомощность, просто смотрел на морщины, лучами расходившиеся от глаз старика.

— Ты ведь сын Васудева Кинни и женщины-хойка, верно?

Старик настоял на том, чтобы Шанкара немного прошелся с ним.

— Твой отец всегда был упрямцем. Он ни за что не согласился бы на брак по сговору. В конце концов он нашел твою мать и сказал всем браминам: идите вы к черту. Нравится вам, не нравится, а я все равно женюсь на этой прекрасной женщине. Я-то понимал, чем все закончится, — тем, что ты окажешься выродком. Не брамином и не хойка. Я сказал об этом твоему отцу. Он меня не послушал.

Старик похлопал его по плечу. Старик прикасался к нему так естественно и спокойно, что Шанкара решил: он не фанатик, не помешанный на своей касте человек, он просто рассуждает о печальной истине, основе нашей жизни.

— У тебя тоже есть каста, — сказал старик. — Брамо-хойка, промежуточная. Священные книги упоминают о ней, и мы знаем, где-то она существует. Это целый народ, живущий отдельно от всех людей. Тебе следует поговорить с кем-нибудь из них, жениться на одной из их девушек. И тогда все снова будет хорошо, все будет нормально.

— Да, сэр, — ответил Шанкара и сам не понял — почему.

— Нынче каст уже нет, — с сожалением сообщил старик. — Брамины едят мясо. Кшатрии получают образование и пишут книги. Люди из низших каст переходят в христианство, в ислам. Ты ведь слышал о том, что произошло в Минакшипурами, не так ли? А полковник Каддафи пытается истребить индуизм, и христианские священники усердно помогают ему в этом.

Пройдя еще немного, они пришли к остановке автобуса.

— Ты должен отыскать твою касту, — сказал старик. — Твой народ.

Он слегка приобнял Шанкару и залез в автобус, где сразу затеял свару с молодыми людьми, пытавшимися не подпустить его к сиденью. Шанкара почувствовал жалость к этому старому брамину. Сам он в жизни своей на автобусе не ездил, у него всегда был шофер.

Вот человек более высокой, чем моя, касты, однако он беден, подумал Шанкара. И в чем же тогда смысл каст?

Может быть, старик рассказал ему всего лишь небылицу? Если ты скажешь себе: каста — это не более чем выдумка, — исчезнет ли она, как дым; если скажешь: «я свободен» — поймешь ли, что был свободен всегда?

Он прикончил четвертый коктейль. Его подташнивало.

Покидая кафе-мороженое, он испытывал только одно желание — навестить Старую Судейскую дорогу. Посидеть под статуей темного Христа.

Он оглянулся посмотреть, не идут ли за ним полицейские. Конечно, в такой день, как этот, приближаться к Христу и думать нечего. Полиция наверняка следит за всеми подходами к школе.

И тут он вспомнил о Дэриле Д’Суза. Вот с кем ему следует повидаться! За все двенадцать лет учебы один только профессор Дэрил Д’Суза и отнесся к Шанкаре по-человечески.

Впервые Шанкара увидел профессора на политическом митинге. Митинг этот состоялся на Майдане Неру в «День гордости и самовыражения хойка» и стал, как уверяла на следующий день газета, величайшим политическим событием в истории Киттура. Десять тысяч хойка заполнили Майдан, чтобы потребовать для себя прав самостоятельной прослойки общества и воздаяния за пять тысячелетий несправедливого обращения с ними.

Первый оратор, вышедший к микрофону для разогрева толпы, говорил о проблеме языка. Официальным языком города, провозгласил он, должен стать тулу, язык простого человека, а не каннада, язык браминов.

Последовала громовая овация.

Профессора, который сам к хойка не принадлежал, пригласили на митинг, как человека постороннего, но сочувствующего. Он сидел на сцене рядом с Членом Парламента от Киттура, который как раз и был хойка — и предметом гордости их общины. В парламент он избирался трижды и даже состоял в младших членах кабинета министров. Хойка, все как один, считали это свидетельством того, что они вправе ставить перед собой самые высокие цели.