Аравинд Адига – От убийства до убийства (страница 13)
Он сходит с ума. Да, так и есть. Ему захотелось снова покинуть дом. Вот только не заметил ли шофер, до чего он неспокоен?
Чтобы шофер не увидел его, он выскользнул из дома черным ходом.
«Да шофер, скорее всего, ничего и не заподозрил, — сказал себе Шанкара. — Скорее всего, он считает меня бесполезным богатым щенком, таким же, как Шаббир Али».
Все эти богачи подобны Шаббиру Али, с горечью думал он, все живут, соблюдая что-то вроде закона. Говорят обо всем, но ничего не делают. Хранят дома презервативы, однако в дело их не пускают, хранят детонаторы, но не взрывают их. Одни разговоры, разговоры и разговоры. Вот и вся их жизнь. Вроде соли на ванильном мороженом. Они посыпают мороженое солью и выставляют его напоказ, но никто из них лизать эту соль не собирается! Мы же пошутили! И насчет бомб да взрывов — это тоже были одни разговоры. Если тебе известен закон, ты понимаешь: все это лишь разговоры. Только он, Шанкара, и воспринимал их всерьез, думал, что они трахают баб и бомбы взрывают. А закона он не знал, потому что по-настоящему не был для них своим — ни для браминов, ни для хойка, ни даже для испорченных щенков.
Шанкара принадлежал к тайной касте — брамо-хойка. Пока ему удалось найти лишь одного ее представителя — себя самого, но и это обособляло его от всех каст, какие создало человечество.
Он снова взял моторикшу, доехал до начальной школы и, убедившись, что никто за ним не следит, поднялся, глядя в землю и держа руки в карманах, по Старой Судейской дороге.
Раздвигая ветви деревьев, он дошел до статуи Христа и сел на землю. В воздухе все еще стоял сильный запах удобрения. Шанкара закрыл глаза, попытался успокоиться — не получилось, он задумался о самоубийстве, произошедшем здесь многие годы назад. О самоубийстве ему рассказал Шаббир Али. Неподалеку от дороги — может быть, даже на этом самом месте — нашли повесившегося на ветке дерева человека. Под ним лежал чемодан, открытый. В чемодане полицейские обнаружили золотые монеты и записку: «В мире без любви самоубийство — единственный путь преображения». Имелось там и письмо, адресованное жившей в Бомбее женщине.
Шанкара открыл глаза. Он словно видел прямо перед собой мужчину из Бомбея, висящего, помахивая ногами, под взглядом Христа.
И он задумался: не ждет ли и его такая же участь? Не закончится ли все тем, что его повесят по приговору суда?
И Шанкара снова припомнил всю череду роковых событий. После разговора в доме Шаббира Али он поехал в Гавань. Спросил там, как найти Мустафу, продавца удобрений, его направили на рынок. Отыскав ряд зеленщиков, он снова спросил Мустафу и услышал в ответ: «Поднимись наверх». Поднявшись по лестнице, он переступил порог наитемнейшего помещения, наполненного, как ему показалось, тысячью одновременно кашлявших людей. Он тоже закашлялся. Когда глаза его привыкли к темноте, он понял, что это склад перца. Вдоль закопченных стен стояли огромные мешки; рабочие, непрестанно кашляя, ворочали их. Он снова спросил:
— Где здесь Мустафа?
Мужчина, лежавший прямо у двери в тележке с подвядшими овощами, махнул рукой в сторону.
Пройдя в указанном ему направлении, Шанкара увидел троих мужчин, игравших за круглым столом в карты.
— Мустафы нет, — сказал один из них, узкоглазый. — А что тебе нужно?
— Мешок удобрения.
— Зачем?
— Чечевицу выращивать, — ответил Шанкара.
Узкоглазый усмехнулся:
— И все?
— Нет. Вообще бобовые. Фасоль. И горох.
Узкоглазый усмехнулся снова. Потом положил карты на стол, отошел куда-то, приволок здоровенный мешок и поставил его перед Шанкарой.
— В чем еще нуждаются твои бобовые?
— В детонаторе, — ответил Шанкара.
Двое оставшихся за столом мужчин тоже положили карты. Одновременно.
В комнатушке, упрятанной в самой глубине дома, ему показали детонатор, объяснив, как выставлять на нем время и включать таймер. Денег, которые имел при себе Шанкара, не хватило, поэтому через неделю он снова приехал на рынок, а оттуда отправился на моторикше, везя мешок и детонатор, к началу Старой Судейской дороги. И спрятал свои покупки вблизи статуи Христа.
Затем в одно из воскресений он побродил вокруг школы. Все было, как в фильме «Мотылек», одном из его любимых, в той сцене, где герой планирует побег из тюрьмы, — так же волнующе. Он словно впервые увидел свою школу, увидел примечающими все тонкости глазами беглеца. А после этого, в тот самый роковой понедельник, принес в школу мешочек с удобрением, приладил к нему детонатор, поставил его на час дня и засунул мешочек под стол в заднем ряду, зная, что там никто никогда не сидит.
И стал ждать, считая минуты, точь-в-точь как герой «Мотылька».
В полночь зазвонил телефон.
Шаббир Али.
— Лазрадо вызывает нас в свой кабинет, друг! Завтра утром!
Явиться в его кабинет надлежало всем пятерым. Там и полицейские будут.
— Он хочет проверить нас на детекторе лжи. — Шаббир сделал паузу, а потом вдруг завопил: — Я знаю, что это ты! Почему ты не признался? Почему сразу не признался?
Шанкара похолодел.
— Иди ты на хер! — рявкнул он и бросил трубку.
И тут же подумал: господи, значит, Шаббир все знал. Ну конечно! Все они знали. Вся их дурная компания. И к этому времени они наверняка раззвонили о нем по всему городу. Надо признаться прямо сейчас, подумал он. Та к будет лучше всего. Может, полиция даст ему какую-нибудь поблажку за то, что он сам во всем покаялся. И он набрал «100», полагая, что это номер полиции.
— Будьте добры, мне нужно поговорить с заместителем генерального инспектора.
— Ха?
За этим последовало недоуменное повизгивание.
Решив, что так его поймут быстрее, Шанкара перешел на английский:
— Я хочу признаться. Это я подложил бомбу.
— Ха?
Еще одна пауза. Его перевели на другой номер.
Он повторил то же самое другому человеку.
Еще одна пауза.
— Проститепроститепростите?
Шанкара в отчаянии бросил трубку. Идиотская индийская полиция — они там даже на звонок по-человечески ответить не умеют; как же им, черт побери, удастся поймать его?
Телефон зазвонил снова. Ирфан, один из близнецов.
— Нам только что позвонил Шаббир, друг, говорит, это мы сделали. Я не делал! И Ризван тоже! Шаббир все врет!
И тут он понял: Шаббир обзванивал всех подряд и каждого обвинял во взрыве — надеялся вытянуть из кого-нибудь признание. А он едва не попался в эту ловушку! И теперь у него появился новый повод для тревоги: что, если полиции удастся установить, кто звонил по «100»? Мне нужен план, думал он, план. Да, так он и сделает — если его найдут, он скажет, что хотел донести на Шаббира Али. «Шаббир — муслим, — так он им скажет. — Он хотел покарать Индию за Кашмир».
На следующее утро Лазрадо ждал их в кабинете директора школы, рядом с восседавшим за своим столом отцом Альмейда. Оба вглядывались в пятерых подозреваемых.
— У меня пудут
И, почувствовав, что подозреваемые ему не поверили, прибавил:
—
И он поднял перед собой обвиняющий перст:
— Вы, Пинто, вы же христианин! Стыд и позор!
— Я этого не делал, сэр, — сказал Пинто.
«Может, и мне стоит воскликнуть что-нибудь в этом роде, — подумал Шанкара, — тоном обиженной невинности. На всякий случай».
Лазрадо пронзал мальчиков взглядом, надеясь, что виновный выдаст себя. Проходили минуты. И Шанкара понял: нет у него никаких отпечатков. И детектора лжи тоже нет. Он просто впал в отчаяние. Его унизили, высмеяли перед всей школой, обратили в шута — и он жаждет мести.
— Долпаёпы! — возопил вдруг Лазрадо. А затем дрожащим голосом прибавил: — Смеетесь надо мной, да? Пока надрываете, потому что я не выговариваю пукву «пэ»?
Мальчики уже едва удерживались от хохота. Даже директор, увидел Шанкара, и тот потупился, стараясь не рассмеяться. И Лазрадо понимал это, по лицу было видно. Над ним всю жизнь смеялись из-за присущего ему дефекта речи, думал Шанкара. Потому он и сволочится на уроках. А теперь бомба уничтожила труд всей его жизни: он никогда уже не сможет с гордостью, пусть даже неоправданной, оглядываться на прожитые им годы, как оглядываются другие профессора, никогда не сможет сказать на торжественном вечере, посвященном его уходу на пенсию: «Мои ученики, хоть я и пыл с ними строг, люпили меня». Кто-нибудь непременно прошепчет за его спиной: ну да, любили так сильно, что даже бомбу в твой класс подложили!
И внезапно Шанкара подумал: ну почему я не оставил его в покое? Зачем унизил — так же, как унижают меня и мою маму?
— Это сделал я, сэр.
Все повернулись к Шанкаре.
— Это сделал я, — повторил он. — Отпустите других мальчиков и накажите меня.
Лазрадо ударил кулаком по столу: