Анжелика Королёва – Девочки. Повести, рассказ (страница 31)

«Сволочна́я, конечно, натура, эта Баринова. За дело получает от нового мужа, а Димку жалко, хороший парень», – промелькнули мысли в Аниной голове, и их прервал голос матери.

– Верка, библиотекарша, за товаром нады́сь поехала. Фифа! В городские выбивается. Всё Ко́шкино в её шампунях. Пользуется тем, что в магазине шаром покати. А толку-то с этой перестройки?! Перестроились! И чё построили?!

– М-да, да у нас тоже бардак, – промычала Аня, но быстро спохватилась, что не стоило говорить матери о плохом, она уцепится и начнёт расспрашивать, но мать не заметила и продолжала:

– Приватизация долбаная! Надо тебе, дочь, подумать, куда ва́учер продать. Получше бы пристроить и побыстрей, пока берут. Бабы говорят, за один ваучер две «Волги» можно купить, а то и квартиру. Но это, поди, в Москве. Там всё сбудется.

– Подумаю, мам, – пробубнила дочь.

– Ой, никто ничё не понимает. В Абхазии стреляют вон, ой, да чё говорить… Может, война начнётся или ещё чё? Наши вон, опять соли и спичек напокупали… до морковкина заговенья. – Мать хотя и ворчала, но была рада, что дочь позвонила, оттого и говорила всё, что приходило на ум. – Как Брежнев умер, понеслась свистопляска. Сиди теперь, куку́й! Ладно, завелась чё-то?! Ты-то как? Чё молчишь? – Мать всё же переключилась на дочь.

– Я не молчу, я тебя слушаю. Нормально у меня всё. Работаю, – Аня вздохнула. – Ничего нового. Школа хорошая, коллектив нормальный. Город вот только… никак мне не по душе. Жить можно, но… как-то… ну, девчонки рядом, главное, и хорошо. Мне тут обещали… – Она никак не решалась сказать о работе в Свердловске, и сейчас тоже споткнулась, замолчала.

– Чего затихла? Говори, давай! – скомандовала тут же мать.

– Да, пока непонятно, если честно. В Свердловске обещали работу… вроде. – Аня занервничала, заговорила неуверенней.

– Какую?! – настороженно и сурово продолжила мать. – Ой, Анька, сидела бы в Амози́тске этом. Уж прибилась к одному берегу, пусть бы и была там.

– Да ладно, мам, ты же не знаешь, какая работа, сразу говоришь… – начала оправдываться и злиться Аня.

– Ну, говори, какая, – продолжала мать недоверчиво.

– Праздники вести. Нормальная работа, – стараясь не обижаться, говорила Аня. – Платят, зато сразу, но… там не точно всё пока. Думаю я, короче. Не решила, – резко закончила дочь, окончательно недовольная тем, что позвонила.

– Смотри сама… чтоб нормально всё было. Смотри. Бандитов сейчас развелось. Приезжали тут недавно, с Уралмаша, что ли.

– К кому? – серьезно, но без удивления и с любопытством, спросила Аня.

– К Женьке соседу, к кому ещё? Говорят, стреляли аж. Не дома, на улице. В машину его запихнули и увезли. Видели люди из окошка, я не успела подбежать. – Мать замолчала, осеклась.

– Да у вас там круче городских разборки, – заметила Аня и представила, как увозили соседа Женьку.

– Вот именно что. Не уходила бы ты, дочь, из школы! Государственное предприятие надёжней всё же. Мало ль чего? Разузнай получше про Свердловск.

– Разузнаю, мам, разузнаю, не переживай. Но вообще… столько платят в школе, что еле на еду и жильё хватает. – Аня опять занервничала от того, что мать вечно нагоняла страхов и не поддерживала её.

– Зато при деле, дочь, и стабильность. А потом, может, что изменится, лучше станет. Ты начальство слушай, дочь, делай всё как надо.

– Делаю, мам, делаю, – ответила неохотно Аня, старалась голосом не выдать расстройство.

– Ой, пусть уже всё наладится у тебя там. К одному берегу бы, дочь. В деревне совсем нечего делать, – запричитала мать.

– Хорошо-хорошо, поняла я. Позвоню ещё. Надо заканчивать, мам, время уже, – быстро проговорила Аня, и они распрощались.

Выйдя с почтамта, поехала на двадцать первом автобусе на железнодорожный вокзал, а оттуда на электричке в Амози́тск. Всю дорогу ругала себя за то, что позвонила домой, ей хотелось поговорить по душам, а разговора не получилось. В вагоне сидела и смотрела в окно, мысли перескакивали с одной на другую: «Двадцать два года, а всё отчитываюсь перед матерью. Скоро зима, одежды пу́тней нет, подошва на черных сапогах отклеивается. Интересно, можно самой приклеить? С работой то же самое. Разваливается всё. Может, получится в Свердловске? Вроде все свои, Вадик поддержит, если что. Ответить надо на следующей неделе. За комнату платить скоро…»

Аня снимала в Амози́тске маленькую комнатку в панельном двухэтажном доме, строили его ещё пленные немцы после войны. Всегда, когда она подходила к дому, зачем-то представляла, как немцы тут ходили, говорили, думали, и тоже хотели уехать. Ей всегда их было почему-то жалко. Дом был построен на совесть, в старой холостяцкой комнате она создала уют, соседи по квартире в душу не лезли, жили мирно. Только на этаже, в квартире напротив, почти каждую ночь проходили гулянки. В той семье, как ей рассказали, работала только бабушка, по ночам сторожила соседний детский сад, а внуки кутили в её отсутствие. «Могут себе люди позволить. Надо будет спросить, может, у них бизнес тайный есть? На что каждый день пьют?»

Сегодняшней ночью не шумели, но Аня долго ворочалась и опять размышляла о том, как лучше сделать, с чего начать и получится ли. Права была мать, никак не прибьёт её к одному берегу, мотает и мотает, но в Ко́шкино она не вернётся. Ни за что! Для Ани это было самым страшным ужасом – вернуться в Ко́шкино! Да и Свердловск не был её городом, даже когда училась. Не любила она его: вечно холодный, серый, одни работяги вокруг.

Но вдруг в этот раз получится, но теперь как оставить школу? Таких хороших ребят набрала в театральную студию, первый раз в жизни… Слишком быстро всё разворачивалось: не успела окончить училище, понять, на что жить, где работать, чтобы денег хватило на всё. Не могла она решиться и сейчас: Илья стал резко деловой, Вадик за ним повторял, жаргон этот у них: «частники», «крыша», «рынок», «башля́ть», «капуста», «зелёные», «бабло́». Весь этот бизнес напрягал её, голова шла кругом.

Амози́тск – небольшой городок в Свердловской области, здесь добывают и перерабатывают амози́т, канцероген первый категории, который попадает в легкие и через некоторое время вызывает рак, но ещё, как ей объяснили, лучше него ничего так не держит тепло и он очень важный минерал в строительном деле. Аня не особо ощущала на себе всё это, она просто приехала сюда к подруге Машке Макаровой и работала в местной средней школе третий месяц, с августа девяносто второго года. Работа была новая, но она соответствовала тому, что было написано в её дипломе – «руководитель самодеятельного драматического коллектива». Вела Аня два драматических кружка: со школьниками младших классов и старших, по два раза в неделю. Дети сразу её полюбили, звали с уважением Анна Степановна, а между собой Анечка. Она никак не могла привыкнуть к обращению по имени-отчеству и с первого раза не отзывалась.

Помимо работы в драмкружках, она должна была проводить праздничные «дурацкие», как она их называла, мероприятия: линейки, День учителя, Осенний бал, прочее веселье для детей и педагогов, словом была массовиком-затейником. Для неё это была унизительная культпросветработа, а не великая театральная режиссура, которой она училась. Педагоги внушали, что они служители Мельпомены, высокого и элитного вида искусства, а не какие-то клубные работники, «клу́бники», которые занимались праздниками для всех подряд. Театралы презрительно отзывались об этих своих будущих коллегах, которые учились на параллельном отделении, в соседних аудиториях, они их даже негласно считали вторым сортом.

В училище их выпуск отделения театральной режиссуры был у всех на устах, курс ставили в пример, и новоиспёчённые режиссеры ходили, высоко задрав голову. Потом Аня выяснила, известными они были в узких кругах своего училища, а местный театральный институт тоже не ставил их «кулёк» (культпросветучилище) ни в какое сравнение. Но это было потом, а пока они важничали напропалую, хотя Аня не замечала за собой ничего героического, а после одного случая и вовсе скрылась в тени своих известных однокурсников.

Это случилось, когда она неожиданно, на третьем курсе, получила главную роль – леди Анны, в отрывке из шекспировского «Ричарда III». Это было такое счастье, что она забыла про всё на свете. Роль короля Ричарда дали старосте Вадику Богдачёву. Играл он великолепно, и казалось, был рожден для этого, но вот Аня никак не могла раскрыться и выложиться на полную катушку, зажималась в самый важный момент и ничего не могла с собой поделать. Репетировали они везде, подолгу и допоздна: в училище после занятий, в коридорах, на улице, когда шли с занятий, в общаге, в курилке, везде, где встречались.

В общежитии, в комнате Вадика, а также в репетиционном зале, когда были один на один, она ещё ловила нужное состояние и открывалась, ей было легко играть. Она даже поняла, как это – жить ролью, но как только нужно было повторить всё на сцене, перед зрителями, перед своими же однокурсниками, у неё появлялся огромный зажим. Вдобавок Вадик и мастер их курса, педагог по режиссуре, придумали ненужный, как Аня считала, но важный, по их мнению, сексуальный подтекст сцены: будто Ричард дико хочет овладеть Анной, вертится вокруг неё, соблазняет. А она, вместо того чтобы скорбеть о муже, которого этот засранец Ричард убил и у гроба которого она встречается с ним, должна отдаться убийце во время похоронной процессии.