Аня Гирш – Контур безопасности (страница 1)

Аня Гирш

Контур безопасности

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Эта книга не о травме. Вернее, не только о ней. Она о тех виртуозных и мучительных архитектурных проектах, которые душа, сама того не ведая, чертит на внутренних стенах сознания, чтобы затем возвести на руинах первоначального доверия сооружение, которое уже никогда – ни при каких обстоятельствах – не позволит ей остаться беззащитной, открытой всем ветрам и обсуждающим/осуждающим взглядам.

Здесь не будет привычных советов и сладких пилюль о том, как «исцелиться», как «простить» и стать таким, каким тебя хотят видеть другие: удобным, понятным, «нормальным». Здесь будет документация иного способа существования. Способа, который рождается не из слабости или изъяна, а из порой запредельной силы духа, вынужденной с самых ранних лет изобретать свои собственные, альтернативные законы физики и морали, чтобы просто выжить в Мире, где самые близкие люди подчас оказываются безмолвными, отворачивающимися наблюдателями, а любовь – контрактом на безупречное обслуживание или контрактом, дающим право одной из сторон на абсолютное, безраздельное владение другой.

Мы медленно, шаг за шагом, пройдём по всем этажам этого сооружения, ощупаем каждый кирпич. От первого – тёплого и тревожного, заложенного в трёхлетнем возрасте под крик няни в детском саду, до последнего – вытесанного из гранита самого горького предательства, совершённого теми, кто по всем земным и небесным канонам должен был стоять на страже покоя, а не рушить его. Каждый кирпич, каждая сцена – это не просто воспоминание. Это скрупулёзный, почти под микроскопом, анализ происходящего и рождённая в его огне стратегия выживания, трансформировавшаяся в безусловный закон внутреннего устройства.

Вы увидите, как «железный панцирь», надетый в отчаянии, чтобы защитить детское сердце, постепенно становится основой для взрослых, незыблемых личных границ, которые не начерчены на песке, а высечены в бетоне. Как «точка наблюдения» из примитивной диссоциации превращается в высокоточный, холодный инструмент стратегии и принятия решений. Как «молчание», бывшее когда-то наказанием и признаком поражения, эволюционирует в самое мощное, безотказное оружие – тихое, достойное исчезновение с поля боя, которое оставляет «противника» в бессильной ярости кричать в заранее подготовленную им же пустоту.

Эта книга – манифест непробиваемых. Она для тех, кто устал извиняться за высоту и толщину своих стен, за сложность своих замков. Для тех, кто больше не хочет ломать свою крепость, объявляя её «травмой», а желает, наконец, легализовать её, принять её, как единственно возможную и достойную форму своего существования, и вывесить на её главных воротах отлитую из бронзы табличку с ясным текстом: «Всё в порядке. Я – дома».

Если, читая эти строки, вы увидите или почувствуете в них отсвет собственной истории и ощутите, наконец, не стыд, а смутное, робкое право на своё отличие от всех – значит, эта книга написана и для вас. Вы – тот самый, кого в Мире с лёгкой снисходительностью или же с нескрываемым раздражением называют «слишком закрытым», «непрошибаемым», «холодным». Вам с разных сторон, с разными интонациями говорят: «Надо быть уязвимее», «Проработай своё прошлое с психологом», «Выскажись, наконец, – дай волю чувствам!». А в самой глубине вас, под слоями уступок и попыток соответствовать, живёт тихое, но неумолимое, железное знание: ваше молчание – не пустота и не молчаливое согласие. Ваша стена – не тюрьма и не проявление страха. Ваша виртуозная способность исчезнуть, раствориться в конфликте – не трусость и не слабость. Это ваш личный, выстраданный протокол, ваш внутренний, нерушимый закон, ваша единственно возможная в данных, конкретных условиях система жизнеобеспечения и сохранения самости.

А если, перевернув последнюю страницу, вам в первую очередь захочется найти автора и дать ему добрый совет «как жить правильно», – увы, вы ничего не поняли. Вы прошли мимо сути, приняв чертёж крепости за план её штурма.

Перед вами не роман-воспитание, а подробный отчёт о строительстве цитадели. Приготовьтесь не сопереживать, а изучать. Не осуждать, а рассматривать решения. Добро пожаловать в архитектуру души, которая предпочла не сломаться, а перестроиться.

………………..

Эпизод 1.

СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ.

Тихий час в детсадовской спальне представлял собой густой, почти осязаемый раствор из запахов пригоревшей утренней каши, впитавшейся в стены хлорки и молочно-сладкого дыхания двадцати спящих детей.

Мне три года. Я не спала. Лежала неподвижно, уставившись в потолок, где треснувшая штукатурка образовывала архипелаг, и слушала, как моё собственное сердце отдаётся в ушах – ровно, настойчиво, тук-тук, тук-тук, будто маленький, упрямый зверёк, запертый в клетке рёбер. Под байковым одеялом существовало моё тайное, суверенное государство – тёплое, сонное, живое. И рука моя, будто сама собой, совершила успокаивающий ритуал: коснулась его сокровенного центра, просто чтобы удостовериться, что всё на своём месте, всё в целости и сохранности – так иногда на ощупь, не глядя, проверяют в кармане заветный амулет или гладкий камешек-талисман. Из окна на меня смотрело солнце. Его косой, золотисто-пыльный луч, полный кружащихся атомов-пылинок, медленно, неотвратимо полз по полу, приближаясь к моей кровати, и я, затаив дыхание, ждала этого мгновения, когда живое тепло коснется моей босой пятки. В этой секунде ожидания не существовало ни страха, ни стыда, а было лишь смутное, блаженное тепло внизу живота, ритмичный стук в висках и тихая, ничем не скреплённая договорённость со всей Вселенной: я есть, я существую.

И вдруг это королевство было варварски разрушено. Раздался сухой щелчок, и в одно мгновение тёплый купол одеяла – этот мой бастион спокойствия – с силой сорван и отброшен прочь. Холодный, чужой воздух хлестнул по оголённым ногам. Я ахнула, но звук, словно испуганная птица, застрял где-то в горле, не найдя выхода. Надо мной выросла и заслонила доброе тёплое солнце грозная, тяжёлая тень. Подняв глаза, я увидела лицо няни с прекрасным, но таким неподходящим ей именем Любовь. Лицо это было искажено холодным торжеством и глаза её сузились в две ядовитые щелочки, из которых сыпались колючие, острые, как мелкие стёклышки, искры презрения.

– А НУ-КА, ПОСМОТРИТЕ СЮДА! ВСЕ ПОСМОТРИТЕ НА НЕЁ!

Голос её был не криком, но довольно громким для того, чтобы разбудить некоторых спящих рядом со мной детей. Он был ровным и жилистым, как звук ломающейся под напором ветра сухой ветви. Этот голос разрезал сонную тишину спальни на лохмотья, на клочья былого уюта, и я физически ощутила, как десятки пар детских глаз, полусонных и испуганных, разбуженных насильно, прилипли к моей обнажённой коже, будто пиявки.

– ВОТ ОНА ЧЕМ ЗАНИМАЕТСЯ! В ТРИ-ТО ГОДА! ВОТ ГДЕ РУКИ ДЕРЖИТ!

В тот момент на меня, маленькую, беззащитную, обрушилось слово – длинное, взрослое, лишённое смысла, но переполненное ядом. Оно вонзилось мне прямо под рёбра, в солнечное сплетение, и застыло там тлеющим углём, от которого шёл дым по всему внутреннему пространству. Я не знала его значения, но всем нутром, всем своим существом поняла его суть по тону, по этой нотке презрительного торжества в её голосе: то, что я делала, было грязным, позорным, самым отвратительным грехом в Мире.

И в тот же миг на мою грудь, на всё моё тело рухнула неподъёмная, невидимая плита – свинцовый панцирь, который вдавил меня в матрас, выгнал последний воздух из лёгких. Я не могла пошевелить пальцем, не могла издать ни звука, превратившись лишь в два огромных пылающих от стыда диска-глаза. Но где-то глубоко, в самом ядре того, что в ту минуту ещё оставалось мной, с тихим, решительным щелчком, сработал аварийный тумблер: раз спасения не было в теле, которое моментально оккупировал враг, значит, спасение следовало искать вовне. И моё сознание тихо, почти беззвучно, открепилось от этой закованной в железо девочки на кровати и поплыло вверх, к потолку с его знакомым архипелагом трещин. А потом дальше, выше, – в самую сердцевину того золотого, пыльного луча от доброго солнца, который всё ещё бился в оконном стекле, словно пытаясь до меня докричаться. И оттуда, из этой тихой, светящейся сердцевины солнечного луча, всё внизу стало маленьким, кукольным и до странности беззвучным: вот лежит на кровати кукла-девочка с тёмными, прилипшими к влажным вискам волосами, над ней размахивает руками и что-то беззвучно вещает кукла-женщина с искажённым, некрасивым ртом, а вокруг, затаив дыхание, замерли другие маленькие куклы-дети. «Интересно, – подумала я отрешённо из своего светового укрытия, – а если она сейчас лопнет от собственной злости, будет ли этот звук похож на звук лопнувшего воздушного шарика или скорее на хлопок влажной тряпки?».

Представление кончилось так же внезапно, как и началось. Няня Любовь, насытившись зрелищем моего позора, с отвращением швырнула одеяло обратно и оно накрыло меня тяжёлой, безжизненной тканью. Это был уже не уютный покров, а настоящий саван, под которым я оставалась лежать, не смея пошевелиться.

Я слышала, как её тяжёлые, уверенные шаги затихли в коридоре, как прошептала, ахая, другая нянечка: «Господи, ну и ведьма… Ребёнок же…», – но эти слова, эти звуки уже не имели ко мне, – к тому, что от меня осталось в тот момент, – никакого отношения. Они были о какой-то другой девочке, а не о той окаменевшей скорлупе, что лежала здесь, под грузом чужих, колючих взглядов и под страшной тяжестью собственного «греха».