Аня Гирш – Контур безопасности (страница 3)

Мама дома, и мы вдвоём, не сговариваясь, замерли в ожидании. Тишина в комнате натянулась, как струна на грифе скрипки, готовая лопнуть от первого неверного прикосновения. Отец должен был вот-вот вернуться с работы. Но мы ждали не отца – мы ждали его состояния. Его возвращение и последующие за этим события – это всегда лотерея: если проиграл – вместе с отцом, пропитывая стены, воздух и наши лёгкие, в дом войдёт тяжёлая, неотвратимая атмосфера под названием «надо докопаться». Так бывало не каждый день, конечно, – иногда мы с матерью выигрывали и вечер протекал мирно. Но чаще нам доставались не те шары, и тогда привычный Мир переворачивался с той самой минуты, как открывалась входная дверь и в прихожей раздавались его шаги.

В тот вечер лотерея была решительно проиграна: отец пришёл и началось – не спор, не ссора даже, а некий отлаженный ритуал методичного уничтожения покоя, когда резкие слова летели от него к матери, не оставляя ей ни пространства для манёвра, ни воздуха для ответа.

Не помню, прогнал ли он меня взглядом или же я сама, движимая инстинктом самосохранения, эвакуировала своё детское, закутанное в оранжевое облако, тельце из комнаты… Я оказалась на кухне, холодной и пустой. Меня трясло мелко и неудержимо от чудовищного перенапряжения всех чувств, от парализующего бездействия, от того, что всё внутри, каждая клеточка, кричала, что нужно что-то сделать, немедленно, сию же секунду, чтобы остановить этот разворачивающийся в соседней комнате ад.

Инстинктивно я открыла дверцу кухонного шкафа, где, сверкая холодным металлом в свете лампы, в идеальном порядке лежали ложки, вилки и ножи. Мой взгляд, скользя по ним, упал на один из ножей – с тёмной, отполированной деревянной рукояткой, украшенной вкраплениями кости. Рукоятку этого ножа мой отец сделал собственноручно когда-то: сам придумал, вырезал, пилил. Лезвие у него было небольшое, изящно изогнутое. Идеальное. Я взяла нож в руку. Вес оказался на удивление правильным, укладывающимся в мою ладонь, как будто он всегда там должен был находиться. И в голове возникла формула, лишённая эмоций, простой алгоритм: «Если я причиню себе боль – настоящую, видимую – они прекратят. Их война захлебнётся и остановится перед неоспоримым фактом моей крови. Моя боль станет валютой – единственной, на которую будет куплен мир хотя бы на этот вечер». Палец мой уже нащупал холодный, отточенный край лезвия, приготовившись к давлению… И тут – щелчок. Не в сердце, а где-то в глубине мозга. Ясная мысль, пришедшая откуда-то со стороны: «А вдруг им всё равно?».

Весь Мир вокруг будто замер от этой мысли. Формула мгновенно дала сбой и рассыпалась, как карточный домик. Я с отчётливостью представила себе сцену: вот я порезана, плачу, показываю им свою кровь, а они… продолжают. Или бросают через плечо, не отрываясь от своего диалога, раздражённое: «Иди перевяжи, не мешай взрослым!». Или – что было страшнее всего – вообще не замечают моей «жертвы», а начинают кричать уже на меня за испачканную в крови ночнушку, за взятую без спроса вещь, за мои слёзы.

И вывод этот, пронзительный и окончательный, пришёл ко мне не как детская обида, нет – это был холодный, расчёт. Да, детский, но оттого не менее безошибочный. Инвестиция в собственные страдания оказалась убыточной, необеспеченной, фальшивой валютой, которую не примут в уплату за их мир.

Но нож уже был в моей руке, а энергия отчаяния, не нашедшая выхода в плоть, требовала иного применения, иного адресата. И если не в себя – то куда? Мой взгляд упал на мою оранжевую рубашку – такую нежную и беззащитную, на этот синий четырёхлистник – символ какой-то иной, невозможной сейчас жизни, полной покоя и тишины. И я поняла. Я поднесла лезвие не к своей коже, а к ткани. К этой красоте, к этому зримому воплощению невинности и безмятежности, которые сейчас рвались в клочья чужими криками из-за стены. Острое жало стали вошло в тонкую материю с тихим, почти нежным, податливым шорохом – звуком, который был слышен только мне. Я провела им сверху вниз, одним решительным движением. Оранжевое облако расступилось, обнажив бледную кожу под ним. Я принесла в жертву красоту, потому что в тот миг, на каком-то глубинном, невербальном уровне, я бессознательно решила: рубашка ценнее меня. Её порча – более весомый аргумент, более понятный ущерб для Мира взрослых. Её жалко, меня – нет. Моя внутренняя боль для них неосязаема, а прореха на дорогой вещи – факт.

В тот вечер я запомнила главное: никто – ни отец, ни мама – не запаниковал и не впал в ступор при виде шестилетнего ребёнка с отцовским ножом в руках в порезанной на груди одеждой. Никто из них не бросился ко мне, не обнял, не задал простого, человеческого вопроса: «Что с тобой, девочка? Что ты хотела нам этим сказать?». Тишина, которая воцарилась в доме после этого маленького, кровавого спектакля, оказалась громче и страшнее любого крика.

Если бы меня тогда, в шесть лет, спросили, что я чувствую, я бы не ответила. Но если бы спросили сейчас, я бы сказала: в тот вечер я похоронила в себе надежду. Завернула в оранжевую ткань, разрезанную ножом, и закопала так глубоко, что она перестала подавать признаки жизни и не подаёт до сих пор.

………………..

Эпизод 4.

«ЧУТЬ ГЛАЗА НЕ ЛИШИЛА!».

Второй класс школы. Я была спокойным ребёнком с отличной успеваемостью и хорошим поведением. Мои внутренние границы представляли собой невидимые, но, как мне казалось, абсолютно очевидные линии, которые все уважают.

Лёша, мой одноклассник, мальчишка на голову выше меня, этих границ не видел. Или, что вероятнее, видел и целенаправленно топтал, испытывая их на прочность. На большой перемене в классе, видимо, от избытка физической силы и скуки, он решил сделать меня своей временной территорией, отогнав от моей парты в сторону окна с помощью единственного правильного на его взгляд аргумента – кулаков. Его кулаки , мелькавшие перед моим лицом, были не столько инструментом причинения боли, сколько способом обозначения дистанции и власти. Лёшка постепенно, методично оттеснял меня к окошку с тем бездумным азартом, с каким гоняют по двору пустую консервную банку.

Шум в ушах, учащённый стук собственного сердца, я пятилась, инстинктивно рассчитывая расстояние: его ручищи – мой нос, его шаг – мой отскок. Это был чистый, животный расчёт, математика выживания, лишённая всякой эмоции. Спиной я упёрлась в холодный, ребристый чугун радиатора и отступать стало некуда – только в угол, где пахло пылью и старым деревом подоконника. Его ухмылка в тот миг – торжествующая, глупая, полная предвкушения лёгкой победы. Во мне в этот момент не вспыхнули ни страх, ни гнев. Сработал иной механизм: холодный, безупречный, как у часового, алгоритм. Тело, загнанное в физическую ловушку, должно найти оружие. И оружие – вот оно, рядом, тяжёлое и неподвижное – стул с железными, холодными, как зимние перила, блестящими ножками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.