Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 90)

XXVI

Дэниел потом часто думал, не из-за него ли произошли последующие события. Спустя две ночи – на этот раз ночь была ясная – тот фермер, который видел Уилла на велосипеде, заметил над пустошью красное зарево. Слышащие – об этом было известно – иногда разжигали «всякие там костры», но их свечение казалось более тусклым, дыма от них было больше, то и дело вспыхивали снопы искр. Сообщил он об этом мимоходом, уже вернувшись домой и выпив чаю. Когда из Блесфорда приехала пожарная машина, весь Дан-Вейл-Холл был охвачен дымом и пламенем. Телефона там не было, на помощь никто не позвал. Кое-кто кое-где – в том числе Дэниел, Жаклин, Лук Люсгор-Павлинс и Фредерика – встревожились, сели в машины и поехали помогать.

Оказалось, что там разожгли очищающий «живой огонь». Его добывают трением дерева о дерево, искры зажигают пропитанную горючим тряпицу, прикрепленную к деревянной раме, и через эту раму прогоняют зараженный скот или, как в данном случае, грешников. Для чистоты обряда заниматься трением должны поочередно братья-близнецы. Так и вышло. Все эти сведения были получены от Бренды Пинчер, только она из всех Слышащих, когда огонь перекинулся на одежду, постройки и кусты, выбежала на дорогу, пытаясь остановить проезжающие машины. Помощники нашлись, и она неутомимо, даже отчаянно забегала в горящие хозяйственные постройки и выгоняла скот и птицу подальше от пожара. Та же Бренда Пинчер показала пожарным, где комната детей Нигби, и те успели поставить лестницу и вытащить их.

Все бегали, перепачканные сажей, сами на себя не похожие. Фредерика, хлопая барашка Тобиаса по крупу, гасила тлеющую шерсть и думала о пропасти между теми, кто был внутри – кто был частью огненного представления, – и теми, кто был снаружи и пришел, привлеченный, по крайней мере отчасти, вечной потребностью наблюдать за чужим несчастьем вблизи. Даже если при этом ты тоже пострадаешь от огня, думала она, это не то же самое. Ее легкие разрывались от одного только бега и таскания тяжестей. Во дворе она столкнулась с Луком, который сдерживал нечто, завернутое в опаленное одеяло. Это бесформенное нечто подпрыгивало и крутилось, вырвалось из рук и оказалось Джоном Оттокаром: его прекрасные волосы почти совсем сгорели, лицо было обожжено.

– С тебя хватит, – говорил Лук. – Иди, тебе нужен врач, выбирайся отсюда, с тебя хватит.

Джон Оттокар стоял с покорным видом и вроде бы слушал. Лук выпустил его и повернулся к Фредерике.

– Похоже, на чердаке кто-то остался, – сказал он, глядя на пустые окна, за которыми полыхало алое зарево и клубился иссиня-черный дым.

И тут Джон Оттокар бросился обратно в дом.

– Вот черт! – Лук побежал за ним.

Фредерика остановила его:

– Бесполезно. Он безумен.

Она задыхалась. Их покрытые сажей руки соприкоснулись, и они пошли за помощью. Нашелся пожарный, грузный и вооруженный всем необходимым.

Джон Оттокар выбежал из дома, он выл и тащил за ногу брата – в свете пламени серебрилась штанина – человека с таким же лицом, на диво спокойным, с такими же обгоревшими белокурыми волосами. Пожарный бросился к ним с одеялами.

Фредерика повернулась к Луку, он обнял ее.

Что-то в доме взорвалось, и все бросились наутек.

Погибли трое. Думали, что жертв окажется гораздо больше. Среди разбитого и оплавившегося стекла – зеркал, телевизора – нашли Джошуа Маковена, от которого остались обгоревшие кости. Распознали только по зубному мосту. Ева Вейннобел, похоже, умерла, сидя в кресле, уставившись на приближающуюся стену дыма и огня.

Сгорбившись под подоконником и обхватив голову руками, лежала Руфь. Золотистая коса обгорела, но осталась целой.

Близнецы Оттокары выжили, их положили вместе в ожоговое отделение больницы в Калверли. Они лежали лицом друг к другу, повязки и лоскуты пересаженной кожи выглядели жутковато симметрично.

Фредерика пришла их навестить. Они молчали. На губах были повязки.

Элвет Гусакс пришел в себя в «Седар маунт» и сразу встретился глазами с Пертом Спорли. Тот смотрел очень сердито, но с большим облегчением. Сильных ожогов не было, но легкие от дыма пострадали.

– Это я виноват, – сказал Спорли. – Я.

– Мы все виноваты, – прохрипел Гусакс.

– Некоторые больше, – ответил Перт Спорли.

На поворотах того, что осталось от лестницы, на площадке перед комнатой, в которой погибла Ева Вейннобел, были найдены затвердевшие кучки обгоревших книг.

Газеты писали о «неизбежной катастрофе», «жуткой судьбе», «самоубийственном религиозном культе». Один журналист высказал мнение, что случайностей не бывает, и привел слова Д. Г. Лоуренса о том, что каждый сам творит себе судьбу. Большинство культов уничтожают себя изнутри, писал этот газетный мудрец, погибают так же, как ульи, муравейники и курятники.

Дэниел Ортон, который знал, что такое гибельные случайности, пошел в церковь во Фрейгарте и помолился за человека, смерть которого была предопределена ему отцом, пытавшимся спасти его от всесожжения. Дэниел сидел внутри рукотворной громады, сложенной из камней, и размышлял о произошедшем при свете своего разума. Он судил, сурово и ясно. Потом судить перестал, ведь важнее была доброта, Уилл, важнее были заблудшие души, которые чудом спаслись от огня: Люси и Гидеон, Клеменси и каноник Холли, Оттокары и маленькая хлопотливая Бренда Пинчер, которая с самого начала казалась там чужой.

Бренда Пинчер нашла Аврама Сниткина. Он лежал в своем фургончике в майке и заношенных трусах и храпел. Патлы и борода разметались по грязной подушке без наволочки. В Антиуниверситете, кроме него, почти никого не осталось. Палаток больше не было, домики опустели, их продезинфицировали. Представители университета попросили уехать и его, он ответил: «Да-да, конечно», но все не уезжал.

Она разбудила его:

– Где мои письма?

Он фыркнул и что-то пробормотал. Залез под диван-кровать и вытащил полиэтиленовый пакет, потом другой, в них были нераспечатанные конверты.

– Счета, – сказал он. – Повестки. Плоды воображения.

Бренда Пинчер огляделась: чем бы его огреть? Схватила книгу Толкотта Парсонса и огрела Аврама Сниткина по плечу. Она била его, била, плакала и смеялась, а он отбивался, морщился и улыбался.

Уже потом, когда выйдет ее знаменитая «Между нами, девочками», она опубликует монографию «От группы к культу: этнометодологический анализ формирования структуры верований».

После пожара Лук отвез Фредерику в Лодерби. Они позвонили во Фрейгарт, убедились, что Лео крепко спит. Лук вскрыл банку томатного супа, красного, сладковато-густого, и они сели на террасе с горячими черными чашками, греясь в холодную ночь. Смотрели на звезды, на кромку пустоши, темнеющую на фоне иссиня-черного неба, и болтали. На Луке была куртка с капюшоном. Фредерика дрожала. Он принес стеганое пуховое одеяло, обернул ее – получился неровный конус, из которого свисала нога. Одеяло было легким и теплым. Фредерика прижала край своим острым подбородком. Снаружи оно было украшено пейслийским узором[92] из «огурцов», который она не любила за банальность. «Огурцы» были пунцовые, алые, оранжевые. У некоторых была бахрома, как у морских слизней, у некоторых – хвосты, как у маленьких китов, а иные смахивали на узоры вроде разветвлений вен или перьев папоротника. Фредерика была в том состоянии усталости, когда все воспринимается очень остро, четко и ясно. Она поблагодарила Лука за тепло и обратила его внимание на узор.

– «Огурцы» на Востоке имеют какое-то символическое значение, но я не знаю какое, – сказала она. – Мне они никогда не нравились. Но если присмотреться, это замечательный пример бессмысленной и восхитительной человеческой изобретательности.

Лук заметил, что не любит символические значения. Некоторые из этих узоров напоминают ему те причудливые фигуры, которые видишь, если закрыть глаза и слегка нажать на веки. Оба попробовали. Фредерика увидела голубые озера, а Лук – вереницы ярких искр. Лук сказал, что теперь эти узоры неизбежно напоминают ему увеличенный снимок самки клеща, который ему когда-то показал Билл Гамильтон. Я использовал его как иллюстрацию в своем докладе – ты, наверное, помнишь. Да, помню, отозвалась Фредерика. Клещ живет в плесени в гнилом дубе. Там два разных вида невылупившихся самок и несколько самцов, самцы оплодотворяют самок, потом происходит кладка. Некоторые из вылупившихся оплодотворенных дочерей становятся особой «морфой-распространителем» – у них клешни, похожие на клешни омаров, которыми они цепляются за мохнатые передние лапки насекомых, садящихся на дуб. Самцы, добавил Лук, никогда распространителями не бывают.

Фредерика, угревшаяся под одеялом, сказала, что благодаря ему она по-другому смотрит на весь мир, и это была правда. Поглядели на звезды. Фредерика, верившая в поэтическую силу астрологии, смогла опознать только три звезды из Пояса Ориона.

– Вон Близнецы, – сказал Лук, – а там Овен, Треугольник, Телец и Кит.

Он не мог понять, почему им дали такие названия. А понимает ли Фредерика, что мы можем видеть ночь – тьму – только потому, что Вселенная расширяется? Если бы она не расширялась, куда бы мы ни смотрели, наш взгляд упирался бы в звезды. Как когда смотришь на деревья в лесу. Все небо было бы сплошной поверхностью звезды и сияло бы вечным звездным светом. Но поскольку Вселенная расширяется, у нас есть и тьма. Расширение ослабляет свет далеких звезд и галактик, обращая их в точки. Мне нравится тьма, сказал Лук, сидя в полумраке на каменной стенке террасы, откинув голову в капюшоне. Острая бородка вырисовывалась темным силуэтом на темном фоне.