Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 92)
– Прости. Я что-то растревожилась.
Оборванный медно-красный венчик выглядел сиротливо.
– Цветок ни в чем не виноват. Тебе его подарил Хью.
– Хью тоже ни в чем не виноват. Никто не виноват. Все в порядке. Тебе уже пора в школу. Опоздаешь.
Лео ушел, и Фредерика завершила начатое. Последний лепесток сказал: «Кровит». Как и большинство предсказаний, это не сбылось.
Жизнь Фредерики, казалось, потекла новым, свободным, изящным в своей мимолетности потоком. Вместе с Александром и Уилки она начала работу над серией образовательных телепередач о живописи. Предполагались интересные поездки: в Амстердам, смотреть Ван Гога, в Мадрид – Веласкеса, в Венецию – Тициана. Вновь проснулся ее интерес к изучению метафор. С Уилки и Лайоном Боуменом планировалась программа о химических механизмах мышления. Был и Лук Люсгор-Павлинс. Свои отношения они не обсуждали, и никому она о них не рассказывала. Осторожничали, радовались встречам, спокойно переносили разлуки. Слов вроде «любовь», «влюблен» избегали – оба по разным причинам считали их безжизненными. Фредерике не приходило в голову спать с кем-то другим или хотеть кого-то другого. У нее появилось пространство, чтобы дышать и быть – как и у него, – и встречались они с волнением и радостью. Этого было достаточно.
На Рождество Фредерика и Лео поехали на север, во Фрейгарт. Прибыл туда и Лук, но никто из друзей про это не знал. Это – ее личная жизнь. Маркус на сей раз смастерил еще более замысловатые рождественские украшения, объяснил Лео и Саскии ряды Фибоначчи, нарисовав подсолнухи и еловые шишки. Маркус радовался жизни. Он собирался в Кембридж, получил стипендию по математике в Школе Святого Михаила и всех ангелов. Винсент Ходжкисс тоже собирался в Кембридж. После «побоища» он ушел с поста декана и получил должность доцента на кафедре философии. Купил небольшой домик в деревне Ньюнэм, где они с Маркусом собирались поселиться вместе. На Рождество Винсент не появился – он никоим образом не был частью семьи. Как-то Маркус произнес: «А Винсент говорит…» – с почти полной непринужденностью, и все улыбнулись в знак понимания и поддержки.
Жаклин Уинуор тоже приехала, с Дэниелом. Дэниел и Лук обсуждали, стоит ли ей рассказывать, что Руфь, так сказать, завещала ей ребенка. Для Лука это была настоящая пытка, и он ничего решать не хотел. Ребенок, страдавший от недоедания, истощения и последствий тяжелых родов, пока находился в больнице в Блесфорде – в отделении, где когда-то работала медсестрой его мать. Дэниел навестил девочку. Она вела себя очень тихо. Дэниел решил не говорить ни Гидеону, ни Клеменси Фаррар, где ребенок, если они не спросят, а они и не спрашивали. Они переехали, и никто не знал куда.
Однако он все-таки решил поговорить с Жаклин Уинуор. Передал ей слова Руфи, рассказал, где находится эта девочка, за которой данное Евой Вейннобел имя – София, – похоже, закрепилось. Жаклин, воспитанная по-христиански, задумчиво посмотрела в окно, потом на Дэниела:
– Почему мне?
– Ты была ее другом, настоящим. Если не считать этих…
– Тогда я
– В своей жизни Руфь не всегда принимала правильные решения, а сейчас решение тем более за тобой.
– Мне хочется поступить правильно.
– Мы привыкли думать, что правильно – это не то, чего хотим
Жаклин согласилась. Она хотела поехать в Париж, работать с французскими коллегами-нейробиологами, изучать память. Так она видела себя и свою жизнь. Потом с беспокойством она вспомнила про Лайона Боумена – еще ей нужно уйти от него. Для него лаборатория – гарем. Он крадет результаты… но он любит науку, у него много сил и энтузиазма. А еще он раздает подачки, как зефир в шоколаде: представил меня Пински, чтобы тот позвал в свою группу «Нити»… Но… я хочу быть собой и быть самостоятельной, пойми, Дэниел. Это не значит думать
– На этот счет ничего точно не известно, – отозвался Дэниел.
Может, Гидеон и знает, но с ним говорить об этом нет смысла.
Жаклин согласилась.
– Но это и не твой ребенок, не твоя забота, – сказала она.
– Теперь моя. Раз мне вручили эту девочку.
– Значит, и моя.
– Нет. Такая уж у меня работа – решать неразрешимые жизненные задачи. А ты – нейробиолог.
– Знаешь, мне сейчас не хочется быть
Дэниел сделал то, чего не делал никогда, – обнял ее. Но он же не из таких, как Гидеон, подумала Жаклин, он совсем другой.
– Эта жизнь – твоя, и только твоя, – произнес Дэниел. – Мой сын считает меня нерелигиозным человеком. Поэтому я, нерелигиозный человек, говорю тебе – будь собой. Ты изменилась. И такая ты мне очень нравишься.
Жаклин приподняла голову и повернула к нему лицо. Для поцелуя, и он поцеловал ее. Сказал, что знает одну славную женщину, которая на грани того, чтобы разрушить свой счастливый брак, потому что не может иметь детей. Усыновить или удочерить кого-то ей не разрешают органы опеки, так как она недостаточно молода. Но Софию, наверное, можно пока к ней пристроить, а потом, если все сложится хорошо…
– Но ты молодец, что мне рассказал. Я бы не хотела совсем об этом не знать.
– Да, тебе нравится «знать». – И он снова поцеловал ее, уже не так нежно. Подумал: что же он делает? Впрочем, ведь он тоже свободный человек.
На рождественском семейном сборе ни Жаклин, ни Дэниел ни с кем не поделились своими новостями. Фредерика следила за беседой Жаклин и Лука, и ревность покалывала ее, но не больно, а почти приятно. И она, и Жаклин были частью нового мира свободных женщин, которые сами выбирают, чем им заниматься, зарабатывают на жизнь, занимаются наукой и творчеством, а сексом – только когда сами того пожелают. Занятно. Она была довольна собой. Лук, глашатай избыточности мужского, тоже наслаждался такими спокойными отношениями. Пусть все идет так, как идет. Время есть.
Но время внезапно закончилось. Последний месяц она с тревогой думала, не беременна ли, и вот ее опасения подтвердились! Что теперь делать – непонятно. Беременность нарушает равновесие тела и души и всегда в тягость для таких женщин, как Фредерика, которые не могут просто сдаться с достоинством, не могут отказаться от привычки логически мыслить, не умеют на время впадать в бездеятельное оцепенение. Борьба с переменами в теле ее раздражала и не придавала решительности. Она снова и снова прокручивала в голове возможные варианты действий, и все они казались неправильными. Неопределенность пугает таких женщин, как Фредерика, повергает их в ступор.
Она хотела было позвонить Луку, написать ему, но не знала, что скажет, чего хочет добиться, чего хочет он. Перед тем как говорить с ним, разобраться бы с самой собой, но не получается… а время шло, шло, как это бывает во время беременности, медленно, медленно, но неумолимо.
Лук в свое время хотел жениться на Жаклин. О том, хочет ли он жениться на Фредерике, речи ни разу не заходило.
Более того, она сама не собиралась снова замуж. Эта вторая беременность воскресила давно изгнанные из памяти воспоминания о первой, ужас оттого, что собственное тело становится ловушкой, даже два тела, и ощущение, что ты в них
Создавало это и другие неудобства. Телевидение. Женщина в положении вряд ли может появляться в Ящике как Алиса в Стране чудес.
Опять утомляемость, бессонница… а ловушка продолжится, станет еще более живой и реальной: придется заботиться о ком-то так, как она заботится о Лео. Подобная забота… это ведь и любовь! Да. Любовь.
Лео и Лук, Лук и Лео. Они не имели друг к другу никакого отношения. Она не может попросить Лука заботиться о Лео. Не может разрушить странную, но вполне семейную сложившуюся конструкцию: Лео счастлив с ней, Агатой и Саскией. А как сейчас обстоит дело в других семьях?.. Доктрины студентов-леваков, утопии контркультуры, религиозные общины… представители всех этих новомодных движений рассматривали базовую, полноценную семью как окаменелость, источник угнетения, превратную форму общественной жизни. Кто отец ребенка – архаический викторианский вопрос.
Агате она пока ничего не рассказывала – та все чаще была в разъездах, возможно из-за успеха книги. Фредерика считала, что должна прежде разобраться во всем сама, но голова ее пока сторонилась определенности.
Очевидным, логичным казалось конкретное решение: прервать все прямо сейчас, быстро и больше не думать.
Фредерика ничего не предпринимала. Или почти ничего. Решила играть по правилам: пошла в клинику, не к своему врачу, купила витамины, чувствовала себя глупо.
Клетки бурно делились. Они распространялись целенаправленными вылазками, формируя поверхности и пространства. Филоподии цеплялись к стенкам бластулы. Оформлялась нервная трубка.
Фредерику тошнило. Биологические часы тикали в такт приливам, отливам, наслоениям клеток.
Что сказать Луку, она не знала, все отчаяннее и одержимее молчала, говорила все меньше. Общение они поддерживали осторожными телефонными звонками и письмами. Случалось это все реже. Фредерика думала, что если Лук действительно о чем-то забеспокоится, то рано или поздно спросит. Он не спрашивал. Сообщил ей, что университет восстановили, и спросил, не собирается ли она на север.