Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 89)
Кто-то сказал, что посетителям тут не рады.
Дэниел сказал, что пришел за своим сыном.
Кто-то другой сказал, что сына его тут нет.
Дэниел сказал, что намерен его найти.
Лук стоял в дверях, настороженный и собранный.
Дэниел пробрался сквозь толпу женщин и оказался в прихожей. Дом был старый. Когда-то в нем обосновались пуритане и нонконформисты. За этим кухонным столом проповедовал сам Джон Уэсли. Дэниел остановился у подножия лестницы и бросил взгляд на мутное витражное окно, на котором, хотя он и не мог этого разглядеть, были изображены Христианин и Уповающий, пересекающие Иордан на пути к Небесному Граду, а трубы уже играли им на другом берегу[91].
На повороте лестницы возникла темная фигура. Это была Ева Вейннобел. Выглядит, подумал Дэниел, подбирая точное слово, как мумифицированная. Волосы, как всегда, блестели, подведенные глаза, красные губы. Затуманенный взгляд. Смотрела не на него.
– Вам здесь не место, – сказала она.
– Я пришел за сыном.
– Вы, быть может, его не найдете. Если он здесь, то, подобно Марии, а не Марфе, избрал лучшую долю.
– Чушь! – бросил Дэниел.
Он прошел мимо, вдохнув запах ее бальзамирующих духов.
– Это место не для вас, – сказала она.
– Это уж точно. Я уйду, вот только отыщу сына.
Он поднялся по лестнице и пошел по коридору, дергал за ручки дверей, заглядывал в спальни и захламленные шкафы. Наконец он открыл дверь длинной чердачной комнаты и потерялся в мельтешении света, похожего на рябь на стенах подводных пещер, на всплески искр от вращающихся зеркальных шаров в танцевальных залах. Под потолком действительно висел такой шар.
Комната была похожа на коробку из зеркал – обшитая зеркалами, зеркала за зеркалами, до одури отражающими друг друга. Стоял там и телевизор, с белым шумом на экране. Низкие столы со свечами всех видов в стеклянных подсвечниках – столь же разнообразных. Огромные белые подушки или валики, на которых в белых платьях сидели Слышащие мужского пола – по крайней мере, часть из них. Он увидел Гидеона, увидел каноника Холли в длинных белых рубахах – два высохших, морщинистых старых бука с усталыми глазами. Увидел Лукаса Симмонса: лицо херувимчика сияло над невинным одеянием. Уилла не нашел, но заметил Зага, развалившегося на куче подушек, – белая рубаха поверх серебряных трико напоминала плащ крестоносца. Гусакса не было, не было и Джона Оттокара.
– Я пришел за сыном.
– Вы вряд ли его найдете. Здесь.
– Тогда я хотел бы поговорить с Джошуа Маковеном.
– Он с чужаками не разговаривает, – сказал Заг.
– Тогда я пойду его поищу, – настаивал Дэниел.
Надо сказать, что еще до поездки Дэниел поговорил с Пертом Спорли из клиники «Седар маунт». Тот был обеспокоен делами терапевтической группы Дан-Вейл-Холла и сам обратился к Дэниелу, потому что он был и в Четырех Пенни, и работал вместе с каноником Холли, и вообще считался человеком с головой на плечах. Спорли рассказал ему историю одиннадцатилетнего Джошуа и о том, какая участь постигла его отца.
Дэниел поднял свою лохматую голову и зарычал:
– УИЛЛ! Если ты здесь, выходи, иди сюда. УИЛЛ! ИДИ СЮДА, СЕЙЧАС ЖЕ!
Одновременно открылись две двери: одна – в маленькой нише под карнизом, другая – за рядом зеркал в дальнем конце комнаты. Из ниши, пошатываясь, на четвереньках вылез Уилл.
Лицо его было мокрым от слез. Он поднялся на ноги и упал.
– Они дали мне кубики сахара, белые кубики сахара, – промямлил он.
– Это они зря, – сказал Дэниел.
Джошуа Маковен, который появился из другой двери, вышел на середину комнаты и остановился лицом к Дэниелу, сцепив руки за спиной.
– Я пришел за сыном.
Они взглянули друг на друга. Маковен смотрел на смуглые черты Дэниела среди множества собственных образов, стоял перед бесконечным рядом отраженных дверей, наполовину скрытым завесой крови.
Дэниел моргнул и увидел кровь, моргнул еще, и она исчезла.
– Дурной улет – это не духовное путешествие, – произнес он. – Нельзя вредить детям. Я забираю его домой.
– Домой? – переспросил Маковен. – Все едино перед лицом эвакуации и изгнания. Идет битва. Он решил сражаться. Но возможно, он не готов или недостаточно силен.
На мгновение Дэниел ощутил потусторонность, инаковость этого человека, который был где-то далеко, в мирах мысли и духа, где блуждают потерянные, созерцающие, смелые и безрассудные. Когда-то и он чаял попасть. Стоящий перед ним человек был священнослужителем в таком смысле, в каком ему не бывать никогда.
Дэниел стоял, расставив ноги широко, как лесоруб, и смотрел на высокую, слегка колышимую фигуру с опущенной головой и белой гривой.
– Вы плохо выглядите, Джошуа Маковен. Жизнь утекает из вас, как вода из ванны. Губите вы себя. Вам бы отдохнуть.
Джошуа Маковен смотрел на зеркала и свет, на зеркала, и кровь, и Свет. Он двигался и говорил в воющем хоре невидимых голосов. Он слышал своего отца, объясняющего, что чистые поля белого света – там, по ту сторону распада, что он всегда знал об этом и поступал мудро, как теперь должен поступить и Джошуа, не сумевший умереть вовремя.
– Я жрец Света, – сказал он, – но исход не предначертан, и Мани это знал. Какой жребий нам выпадет, неизвестно.
– Вы выглядите очень плохо, Джошуа Маковен. За вами нужен уход.
– Осталось недолго.
– Губить себя – ваше право, но губить других вы права не имеете. – Своими сильными руками он обнял сына.
Перед Маковеном предстали мертвые женские губы и выпавшая челюсть.
Перед Дэниелом – губа Стефани, загнутая вверх, какую он видел каждый день.
Они взглянули друг на друга.
– Ступай, – сказал Маковен. – Здесь все идет своим чередом.
Дэниел жестом обвел комнату, предметы, одежду:
– Разве вы не видите, что это все
– Откуда тебе знать? Ты не хочешь познать тайну.
– Я знаю, что человеческого, человечности недостаточно. Создавать религию из просто человеческого – пустое дело. Религия человеческого – приторная конфетка по сравнению с истиной. Пустышка для младенцев, в этом мы с вами сходимся. Мой сын говорит, что я не религиозен. Возможно, он прав. Но я делаю то, что должен же кто-то делать в нашу пору смерти религии. Не ради «человечества», а потому, что мы религиозны по природе и забота друг о друге – все, что осталось от того, что мы знали, во что верили. Я набожен, и Бог – не человек, и я не знаю, что Он такое. Вот. Сына я забираю с собой.
Уилл, дрожа и рыдая, скрючился на полу. Дэниел присел рядом и обнял его:
– Послушай меня, Уилл. Да, я, не ожидая благодарности, забочусь о сирых и убогих, о богатых невротичках с наркотической зависимостью и ночными кошмарами, но ведь надо же кому-то это делать, отчаиваться нельзя. Это бремя лежит на нас, кто его возложил – не знаю. Когда не видишь того, что видела Мария, приходится довольствоваться уделом Марфы, которая пеклась о том, что можно потрогать. Ничего другого у нас нет. Камни клали один на другой, чтобы устроить место, где люди могут думать о добре и о том, что крепко и не развалится на куски. Развалиться – это легко, поверь мне, трудно – не развалиться. А теперь пошли домой.
Уилл, шатаясь, поплелся за ним, огромные глаза смотрели на тающие двери и притолоки, убывающие туннели. Спускаться по лестнице было опаснее всего, но темная фигура исчезла, оставив лишь безошибочно узнаваемый запах. Дэниел провел сына на кухню. Руфь, застыв у раковины, чистила морковь.
– А ты, Руфь? Идешь с нами?
Она открыла рот. Но звука не издала. Выбежала из кухни. Лук, все еще стоя на пороге, почувствовал, что ему в руки что-то сунули. Вернулась Руфь, протянула Дэниелу сверток, и тому пришлось выпустить руку Уилла. Это был малюсенький, слабенький младенец, завернутый в обрывок одеяла.
– Возьмите ее! – сказала Руфь. – Заберите. Она мне не нужна. Возьмите.
– Возьмите, – шепнула Клеменси Фаррар.
Дэниел, боясь снова упустить Уилла, отдал малютку Луку. Она постанывала, лопотала, но не плакала.
– Есть у нее имя? – спросил Лук.
– Нет, – ответила Руфь.
– София, – донесся из темного угла голос Люси Нигби. – Ева называет ее София.
– Отдайте ее Жаклин, – сказала Руфь Луку.
К дыре в Ограде и синему «рено» они возвращались очень долго. Уилл постоянно падал – в почерневшем вереске ему мерещились обрывы – и бормотал, что вокруг них шастают твари – с глазами, огоньками, факелами. Лук нес младенца, очень неумело, и думал: что-что, а уж ребенок Жаклин сейчас совсем некстати. Туман вился и менял очертания, цеплялся за землю, как гигантское живое существо, упирался в нее кургузыми конечностями, ощупывал пальцами, струился, сгущался, растягивался, дышащая, липкая кожа. Уилл снова сел и сказал, что больше не может, задыхается. Лук заметил, что это водяные пары. Небо пытается задушить землю, ответил Уилл. Дэниел возразил: не задушило еще и вряд ли удастся.
То, что сунули в руки Луку, оказалось письмом некоему доктору Авраму Сниткину, с указанием его лондонского адреса. Марки не было, поэтому пришлось поискать (нашла Уинифред); наклеили и отправили. Англичане чужих писем не читают. Фредерика знала, кто такой Сниткин, но не знала, где он сейчас. Маркус же видел его в Образовальне, но не знал, кто это такой.