Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 75)
– Джон…
– Займусь-ка я лучше материалами Лука, – сказал Джон, выхватывая папку с расчетами. Не успел Лук открыть рот, чтобы объяснить, в чем вопросы, Джона и след простыл.
Фредерика и Лук остались на скамейке за статуями. Ей хотелось плакать, кричать, но не в присутствии же Люсгора-Павлинса, который так резко оттолкнул ее при их последней встрече.
– Чепуха какая, – тихо произнесла она.
– Еще бы не чепуха. Но видимо, не для него.
– Не понимаю, как можно верить… можно всерьез верить…
– Не понимаете? А я понимаю. Я и сам когда-то верил. Но больше не верю. Когда-то мне было ясно, что есть… э-э… – он замялся, – Бог. А теперь совершенно ясно, что его нет, или, во всяком случае, нет ничего, что мы можем познать или принимать близко к сердцу.
Помолчали. Лео неподалеку рассматривал статуи.
– Напрасно я так. Вечно меня заносит.
– Да вроде нет. Это он не в настроении. Допек я его своими расчетами.
Вновь воцарилось молчание, но уже не такое неловкое.
– Если они поставят эту клятую Ограду вокруг моих улиток… – начал Лук.
– Вряд ли, вас-то они обязательно пустят.
– С какой это стати?
Фредерика промолчала.
– Им вдвоем, наверное, непросто, – сказал Лук.
– Непросто. – Фредерика задумалась, а потом продолжила: – Сущий ад. Я сказала себе, что не сдамся, что не позволю всему этому, то есть
– Что тут изменишь, – сказал Лук со злорадством человека, чья собственная жизнь складывается неудачно. – Хотя если один все-таки упечет себя в концентрационный лагерь…
– Он убежал сюда от него. И вот – опять.
– В своем деле он ас, – размышлял Лук. – Просто незаменим. Я пишу доклад для конференции. Запутался в расчетах. А он мне здорово помогает.
– Да, он молодец, – сказала Фредерика и спохватилась, что хватит плакаться в жилетку. Спросила, как дела у Жаклин.
– Насколько мне известно, все нормально.
В этом «насколько мне известно» прозвучала целая история. Фредерика поспешно кивнула. Затем спросила, о чем доклад Лука.
– О недостатках полового размножения в контексте дарвиновской теории адаптации. Чрезмерные затраты на мейоз – понимаете, что это? – разделение оплодотворенных клеток для образования зиготы. Требует много энергии по сравнению с другими методами.
– А какие еще бывают?
– Партеногенез. Клоны. Почкование.
– Понятно. Ну, я ничего этого не знаю, но интересно. Приду на ваш доклад.
– Близнецы, конечно, это и есть своего рода клоны. Иногда. Или же один отпочковывается от другого. Так считают. Джону мои штудии не нравятся. Ему претит, с его
На лице Лука мелькнула улыбка: он думал о том, что его доказательства и аргументы вполне убедительно выстроены, несмотря на всю сложность вопроса.
– Главное, – продолжал он, – разглядеть и описать все максимально верно. Описать мир таким,
– Это точно, – отозвалась Фредерика. – Может, мне пойти за ним?
– А вы хотите?
Фредерика задумалась.
– Надо разобраться.
– Пусть он сначала разберется с моими цифрами, – сказал Лук Люсгор-Павлинс.
Мужчины есть мужчины, подумала Фредерика, но тут Лео – не клон, не почка, а самый что ни на есть настоящий – подошел и обнял ее. Запах сена и меха, запах его волос. Люсгор-Павлинс отодвинулся, встал и зашагал прочь.
– До скорого, – бросил он.
– До свидания, – ответила Фредерика.
Уилл и Лео вошли в Образовальню. От резкого запаха нечистот и благовоний Лео сморщился. Уилл стал молчаливым, нелюдимым подростком; смуглый, как отец, но стройнее, темные глаза отца и мягкие губы матери придавали его юному лицу меланхолическое выражение. С Лео он, похоже, сдружился и с удовольствием брал его с собой, хотя был на пять лет старше.
– Музыка – отпад, – рассказывал он Лео. – Когда играет этот. Он то играет, то нет. Это как повезет.
– Хорошо, – покорно согласился Лео; глухотой к очарованию музыки он был в мать.
Пока они пробирались по грунтовым дорожкам между палатками, он объяснял Уиллу, что с тех пор, как у него появилась новая семья, все поменялось. Новые единокровные брат и сестра младше его. Когда он навещает отца, то больше не катается верхом. Уголек умер, а новая семья, Робин и Эмма, завели новых маленьких пони, которые слишком малы для мальчика его возраста. Их зовут Панцирь и Пти-Гри. А для краткости – Панни и Петти. Нелепо бы я выглядел, заметил Лео, если бы залез на одну из них. Даже если бы попросили, хотя никто и не просит. Обидно, отозвался Уилл, прислушиваясь к звукам. Он там. Сейчас послушаешь. Улетишь в космос, уверенно сказал Уилл. Лео спросил, не чувствует ли Уилл чудной запах. Естественно, но ты скоро привыкнешь.
Войдя в помещение, где поют, Лео с удивлением увидел, что главный исполнитель – неприятный брат Джона О. Это от него такой запах, догадался он. Певец сидел на трехногом барном стуле, склонившись над гитарой, с которой свисали пунцовые, золотые и серебряные ленты. На нем был шутовской камзол, ногти были выкрашены попеременно черным с белыми завитушками и белым с черными. Веки тоже блестели. Публика была пестрая, восторженная. Несколько хиппи, много парней и девушек приблизительно возраста Уилла, группа молодых людей, похожих на студентов. Все они сидели на чем-то вроде восточного настила из лоскутных подушек. Было довольно темно. День выдался пасмурный, и сквозь брезентовую крышу свет пробивался тускло-румяный. Лео открыл было рот, сказать, что это всего лишь Пол О., но Уилл шикнул на него и потянул вниз, на подушки. Лео прислушался к звуку струн. Микрофона не было. Просто поток музыки, а потом – чистый голос.
Лео подумал, что, если бы эту музыку описывал Толкин, он бы сказал, что она подобна бесконечной ряби и журчанию небольшой речки, с порогами и водоворотами. В зале было немало толкинистов – с серебристыми лентами на голове и в тонких просторных рубахах с фигурными манжетами на рукавах. Лео они не нравились. Все какие-то ненастоящие, выдуманные, они умаляли сияющую реальность толкиновского мира, каким Лео его представлял. Он почувствовал, как Уилл рядом с ним устраивается на подушках, и вгляделся в его лицо, на котором застыла мягкая, тихая улыбка.
Песня же не была ни тихой, ни мягкой, но звенела и пульсировала бесконечной репризой.