Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 77)

Он сразу увидел, что она очень нервничает. Ноздри раздувались, дыхание участилось, она вытирала донельзя красные губы смятой салфеткой. На хмуром лбу, над грозно нависшими бровями, блестели бисерные капельки пота. Одно утешает: она не испугается и после не расклеится. Он злился на себя: его только и заботит, что она скажет и как скажет.

Наблюдал он и за Фредерикой Поттер, которая, должно быть, уже умела улавливать состояние собеседников. Она начала с тривиальных, простых вопросов. Астрология – это ведь не разделы с предсказаниями в газетах, так ведь? Астрология существовала всегда, ее использовали для объяснения исторических событий, человеческой психики и движения небесных тел, ведь так? Ева принялась разводить свои обычные рацеи – многословно, злобно, почти угрожающе. Как бык, подумал он, нет – как корова, которая бросается на развевающийся плащ из розового шелка. Ей стало легче оттого, что она, как и все, открыла рот. Она сказала, что луна, вопреки здравому смыслу, тянет за собой моря, а ничтожные человеческие жизни – это часть больших космических процессов. И на протяжении веков люди – некоторые люди – научились чутко эти процессы и связи распознавать. Астрономия, по словам Гусакса, вышла из астрологии, как химия – из алхимии, и есть два способа взглянуть на все древнее: один – понять, что все это было очень человеческое, очень-очень человеческое, не заблуждения, но ключи к нашей собственной природе, как гены и хромосомы. Так же и сны. При этом у всего есть свои недостатки. Но и своя сила.

Поговорили о Джоне Ди[85] – личность передачи, – о его оккультных знаниях, их значимости для человечества. Поговорили о том, что во многих современных культурах и обществах до сих пор ничего не делается без консультации с астрологом. Гусакс сказал, что контркультура знает о стародавних духовных формах, глубоко занимается их возрождением, с тем чтобы, так сказать, снова пролить на них свет…

Осмотрели предмет вечера – небесный глобус эпохи Возрождения, на котором были изображены существа, рассредоточенные в темноте: рак и скорпион, бык и овен, козерог и рыбы. Фредерика призналась, что в детстве воспринимала их как поэтические образы, выдумки, то, чего не было – но, по вашим словам, было. Она никак не уразумеет, что такое небесный глобус: земной глобус – это понятно, но ведь вне его бесконечности, а это лишь условное изображение в форме шара.

Леди Вейннобел, оскалившись в улыбке далеко не миролюбивой, заметила, что Фредерика, скорее всего, была – а вероятно, и сейчас остается – несмышленышем: да, это поэтическое выражение истины, но такой истины, которую все ваши – она пренебрежительно махнула рукой, сотрясая декорации, – молекулы и тому подобное выразить не в состоянии и не выразят никогда. В голосе заклокотали какие-то новые нотки. Творец, продолжала она, хотел создать мир, в котором Он был бы Творцом существ одушевленных, связанных со всеми мыслимыми областями природы самым тесным образом. Каждое одушевленное существо имело бы свою форму, клешню и рог, плавник и щупальце, которые соединяли бы его со всей Вселенной. В древних мифах об этом говорится. Современный же человек препарировал все своими органами чувств и породил новое невежество.

– Инстинкт – более чуткий и мудрый проводник цельности природы, ведущий нас к мудрости превыше человеческого понимания. Мы, люди, научились передвигаться по воздуху и по воде, но неестественно, неловко, и с каким ущербом для земли, для воды, для воздуха. Так вот, знаки – это фигуры, которые направляют нас вспять…

На экране – ее широкое, сосредоточенно-напряженное лицо. Герард Вейннобел встал, будто хотел схватить стеклянный ящик и разбить, как будто так он ее остановит. Фредерика Поттер продолжала со светской непринужденностью:

– Знаете, тем из нас, у кого человеческий знак, приходится нелегко. Когда покупаешь керамическую кружку, или коврик, или что-то еще со своим знаком, то рак, или скорпион, или рыбы – это красиво. Козероги, овны и быки тоже выходят неплохо. Даже Стрелец ничего. А вот Дева и Близнецы всегда пошловаты, сентиментальны. Вроде диснеевской Белоснежки или безвкусных типовых статуэток Девы Марии со слащавой кукольной мордочкой. Я знаю, ведь я сама Дева.

Камера отъехала от Евы, чьи длинные фразы прорезали взбитую Фредерикой словесную пену, как морские водоросли. Вице-канцлер смотрел на улыбчивое лицо ведущей, современное, обыкновенное, вселяющее уверенность.

Леди Вейннобел не смогла удержаться от неизбежного вопроса:

– Вы, значит, Дева?

– Вы удивлены?

– Нет-нет. Я сразу поняла, что вы Дева.

– А Девы – они какие?

– Замкнутые. Смотрят в себя, отгораживаются от внешнего мира. Они невинные и от тайнознания далеки. Но вообще-то, за эту оторванность от реальности приходится дорого платить.

Гусакс вступил в разговор и предложил Еве диагностировать его – определить его знак. Он Стрелец, ответила она и попала в точку, боевой конь и лучник, животное и полубожество, два существа в одном. Леди Вейннобел испачкала зубы помадой. Разговор постепенно перетекал в русло многих, многих прошлых разговоров и плавно завершался.

Вице-канцлер успокоился: могло быть гораздо хуже. Раз уж она там оказалась. Сколько миллионов ее услышали, лучше не прикидывать. Разумеется, вполне возможно, даже вероятно, что в ее словах для них больше смысла, чем в его объяснениях алгоритмов Универсальной грамматики. Как всегда, он с удовольствием вспомнил безупречное грамматически, но абсолютно бессмысленное предложение, придуманное Ноамом Хомским. «Бесцветные зеленые идеи яростно спят». Он всегда в связи с ним вспоминал витиеватое, но не бессмысленное метафоричное определение мышления, которое дал сэр Чарльз Шеррингтон. «Мозг – это заколдованный ткацкий станок, на котором мириады снующих челноков плетут распускающийся узор». Он решил включить обе эти цитаты в свое вступительное слово на конференции. Поэзия высекается из чего угодно, как искры из кремня. Астрологические знаки – не что-то новое, напротив: изношенные, затертые символы. Он улыбнулся галантной банальности Фредерики Поттер и нарисованному ею образу кисейных барышень с керамическими кружками. И в уме свел вместе, да уж, кошачьи оскалы, рыбьи кости и звезды с, чего греха таить, оскалом своей супруги и колючими бусинами ее ожерелья. В стеклянном ящике. Еще метафора.

Ну, супруга в Лондоне, а не здесь, можно сесть и почитать. Он взял книгу, за которую как раз принялся. После окажется: ее читали все.

И тут Артегалл услышал голоса невидимых тварей. Дрозд-задавака все говорил, все бранился. Но сквозь журчанье его речи донесся до Артегалла шепот жуков, крошащих в труху мертвое дерево, шипенье пауков, плетущих свои тонкие тенета, бормотанье мух, бестолково снующих близ этих шелковых нитей. Услыхал он медленные, холодные речи слепых извилистых червей, пролагавших ходы в слежавшейся прели. Услыхал, как выползают на пригреве из раковин скользкие улитки, как от голода плачет крохотная личинка в муравейнике…

Вице-канцлер читал дальше. Хорошая книга. А там, во внешнем мире, что-то прорисовывалось, и он это чувствовал. И читал дальше.

XXIII

Конференция открылась без всяких происшествий 15 июня. Герард Вейннобел встретил гостей в Университетском театре в Центральной башне, произнес небольшую речь о «замысле университета». Затем состоялся приветственный вечер в большом зале Лонг-Ройстона – телевизионщики вперемешку с собравшимися учеными. У студентов к тому моменту сессия уже закончилась. Одни разъехались по домам, другие решили прийти на конференцию. Собравшиеся ученые добродушно улыбались небольшой группе протестующих, организованной Ником Шайтоном, с плакатами, обличающими несправедливую тиранию экзаменов. Внутри же гостей ждали очень недурные бутерброды с ржаным хлебом, красное и белое вино, а также летний фруктовый пунш. Хедли Пински и Теобальд Эйхенбаум присутствовали оба, но друг с другом не разговаривали. Фредерике было приятно, когда Пински ее узнал. Он стоял под открытой галереей у колонны, сам будто сверкающий столп: белоснежная голова, голубые очки, льдисто-синяя рубашка, белесый парусиновый пиджак и такие же брюки.

Уилки указал ей среди собравшихся Эйхенбаума. Тот был невысокого роста, ножки коренастые. Полным не назовешь, но широкий в кости, крепко сбитый. Лицо упруго-морщинистое и загорелое – несомненно, потому, что добрую часть жизни он работал вне дома. На носу – тяжелые очки, делающие его похожим на сову, очень густые седые волосы, переходящие в очень густую, раскидистую седую бороду, из которой выглядывали полные замысловато-изогнутые губы. Живая легенда. В его работах о волчьих стаях, домашних собаках, лисах и шакалах были хрестоматийные описания поведения зверей в дикой природе и при одомашнивании. Занимался он и исследованием моделей обучения, родительского и сексуального поведения, ритуалов спаривания и вытеснения у целых поколений домашних птиц и диких перепелов. Жил он у озера, в германских лесах, в знаменитой лесной хижине, куда уединялся для размышлений. Работал там в окружении животных, которые считали его не то оленем, не то гусем, не то лисой, не то кроликом, не то вороном, не то курицей, не то лесным богом. Он всегда умел придумать, как изучить ту или иную модель поведения, но не утруждал себя экспериментами согласно методологическим требованиям современной науки. Женат не был, а ассистентов, как говорили, держал на расстоянии.