Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 74)

Фрейд начинал как невролог, напомнил Гусакс. Он создал свою карту психики, трехэтажный дом, в подвале которого буйствует Ид, а под карнизом хмурится Суперэго. Но в конечном итоге все это было его личным опытом. Карл Густав же был шарлатаном старой школы, а старые шарлатаны в таких вещах, как всеобщее сознание, толк знают, не то что узколобые циники вроде в высшей степени рационального Зигмунда. Каких вещах? – спросил Уилки. Полуприкрытые глаза Гусакса смотрели поверх его головы. О богах и демонах, ответил он. Силах природы. То, с чем встречаешься в больших снах, а не в мелких и надоедливых о своем житье-бытье. То, что скрывается за формами, которые придумали для сохранения тайны, вроде алхимии и астрологии.

– Эти чада… – он небрежно махнул рукой в сторону лагеря за садом, за университетом, – эти чада контркультуры играют с явлениями духа так, словно это облака цветного дыма, или соломенные безделушки, или чашки, разрисованные симпатичными раками, скорпионами, быками и агнцами, которые дарят на дни рождения.

– В них нет ничего страшного, – поспешил заметить Уилки.

– А я думаю, что страшное есть, – отозвался Гусакс. – Идеи сильнее отдельных людей, вот и формы духовной жизни тоже, они кривляются, они затягивают. Они воплощаются.

Появился Лайон Боумен и выразил надежду, что Уилки покажет по телевизору его доклад о химической и электрической связи в нейронах.

Обязательно, пообещал Уилки. А сам думал о варианте с психоаналитиком. Ему только что пришла в голову интересная идея.

К удивлению Фредерики, ее потрепал по плечу вице-канцлер. Сказал, что хочет ей кое-что показать. На его длинном лице щелкунчика появилась улыбка.

– Это новый проект, – сказал он и повел ее в прихожую зала Лонг-Ройстона с хорами; в этом помещении теперь стояло несколько стеклянных витрин. – Мы собираем коллекцию, хотим показать историю этого здания и историю университета. Как видите, пока собрали мало. Но кое-что вас, вероятно, заинтересует.

Он показал ей коробку с эскизами Александра Уэддерберна к костюмам для постановки «Астреи» 1953 года. Здесь же были некоторые костюмы и фотографии актеров и актрис. Ленты и вышивки, нагрудники и рюши, конус искусственных рыжих локонов, ожерелье из фальшивого жемчуга и фальшивой эмали. Был черно-белый снимок Марины Йео, царственно умирающей на подушке. Была корона из стекла и проволоки, музыкальные инструменты – ребек и лютня, трубы и тамбурины. Был там и Уилки в роли сэра Уолтера Рэли, куда более худой и с умным озорством во взгляде. Сам Александр, держащий за руки Фредерику и Марину Йео, на общем снимке всей пестрой труппы обормотов. Была там и ее старая школьная учительница Фелисити Уэллс, которая потом умерла во время школьной экскурсии, совершенно неожиданно, перед гобеленом из Байё, подняв палец, чтобы объяснить: здесь изображена смерть Гарольда, последнего английского короля. Марина Йео была жива, но ее искалечил артрит, руки скрючились, ноги подкосились. В какой-то степени ее спасло телевидение, где она играла злобных и очень проницательных детективов в многосерийных триллерах, закутанная в шифон и восседающая в кресле.

А вот на карточке и сама Фредерика, бежит мимо фонтана с голыми купидончиками, струятся рыжие волосы, а сквозь оборки юбок проглядывают тонкие ножки.

Она смотрела на выморочные платья и безжизненные лица в безвоздушном пространстве.

Время тогда не остановилось, нет.

Все фотографии были черно-белыми (и, конечно же, серыми).

Шелк, атлас, нейлон и вискоза выцвели, немного испачкались, но не сильно.

Она разгладила своими уже настоящими руками настоящую вычурную юбку и почувствовала землю под ногами.

– А вот интересно, – сказал вице-канцлер. – Можно спросить, остались ли у вас какие-нибудь… сувениры от того времени?

Фредерика ответила, что, кажется, нет. Уж точно ничего существенного.

И они вернулись к остальным, обратно в кабинет.

Уилки сказал, что ему пришла в голову блестящая идея, о которой он расскажет ей позже.

Кто же скажет мне, кто я?

XXII

Лук Люсгор-Павлинс отправился за Джоном Оттокаром. Искать его было не нужно, ведь в рабочее время он всегда был у своей машины. У Лука же расчетов становилось все больше. Он шел по университетскому городку, который разрастался – возводились новые здания, – и спрашивал, не видел ли кто Джона Оттокара. Но неожиданно наткнулся на него сам – вернее, на них: они сидели в заросшем травой амфитеатре перед статуей короля и королевы работы Генри Мура.

Сидели лицом друг к другу, устроившись на каменной скамье, дальновидно расположенной там для тех, кто пришел отдохнуть и полюбоваться статуей и простирающейся за ней пустошью. На обоих были джинсы и свитеры в цветах радуги, похожие на рыцарские плащи, которые и по отдельности смотрелись бы ярко. Джон свой, кажется, не надевал уже давно. Склонившись друг к другу, они, судя по всему, спорили: длинные, с челкой волосы свисали с обеих сторон, головы клонились то вперед, то в сторону, что-то подчеркнуто выражая или отметая. Руки оба то вытягивали, то в лад ими жестикулировали: один правой – другой левой, один левой – другой правой. Может, они зеркальные близнецы? Так Лук думал и раньше, но никогда не спрашивал. Вопрос слишком личный и неудобный. Колени их соприкасались. Рядом со статуей короля и королевы они были похожи на двуглавую игральную карту: валет червей или валет бубен. Не разберешь. Любопытно все-таки, подумал он, что удвоенная действительность кажется менее реальной, чем единичность.

Он подошел, они застыли, повернув к нему одинаковые лица с одинаковым вопросительным взглядом.

Кто из них кто, он понял, потому что у одного, когда он поправлял волосы, ногти блестели синим, черным, розовым и зеленым.

Опять трудности с цифрами, сообщил Лук.

– У нас у самих трудности, – ответил Пол-Заг. И мило улыбнулся.

Джон продолжал смотреть в никуда. Лук сказал, что он в полном отчаянии, причем произнес это совершенно ровным тоном.

– Отчаяния бывают разные. – отозвался Пол-Заг. – Есть отчаяние и отчаяние.

Лук растерялся, но, на счастье, появилась Фредерика Поттер со своим рыжеволосым сыном, решительная и озабоченная. Пол-Заг сунул руки под бедра. Братья смотрели на вновь пришедших одинаковыми взглядами.

– Привет, Джон О., – сказал Лео, кажется, им обоим.

– Я искала тебя, – обратилась Фредерика к Джону.

– Очень мило с твоей стороны, – отозвался Джон. – Ты не говорила, что приезжаешь.

– Говорила, но вообще. Когда именно, не сказала. В общем, я здесь.

– Вижу.

Близнецы занимали всю каменную скамью. Остальным пришлось стоять. Фредерика, стараясь звучать предельно вежливо, спросила Пола, как дела в общине.

– Большое дело делаем, – ответил Пол. – Строим Ограду. Отгораживаемся от мира. Быть может, мы станем закрытым орденом.

– Закрытым?

– Чтобы никто не входил. И не уходил, – ответил Пол Заг. – Правда, в земледелии мы еще не сильны. Но лиха беда начало.

– А где будет эта Ограда? Как она протянется? – спросил Лук.

– Вокруг и окрест. Вокруг всех угодий. Охватит все. Надо уберечь землю от истощения и эксплуатации. Надо ее сохранить.

– Всю землю? – переспросил Лук; как-то на пустоши, вдалеке он видел людей с лопатами и небольшой белый фургон, набитый штакетинами.

– Да, всю, – ответил Пол-Заг. – Тяжелый труд полезен для тела и души. А потом нам всем придется сделать выбор, – обратился он уже к Джону.

– Но пока ты то там, то тут, – сказала Фредерика. – Ты выступаешь с музыкой. Там, в Антиуниверситете. Уилл нам рассказал, он приходит тебя слушать. Он считает, что ты как музыкант лучше всех.

Пол-Заг покачивался на скамейке взад-вперед. Сказал, что это скоро закончится, все закончится. Ни к селу ни к городу добавил, что это рождение трагедии из духа музыки, и заговорщицки подмигнул Фредерике – ей показалось, что в нее плюнули.

Ниже, по гравийной дороге ехал тот самый белый фургончик. За рулем был Элвет Гусакс: он остановил машину, припарковал и поднялся к ним, в амфитеатр короля и королевы. Приветливо кивнул Фредерике, поздоровался с Луком, погладил Лео по голове, а Полу сказал, что рад, что нашел его: подвезет обратно в поместье. Пол встал, опустил голову, руки повисли. Джон раздвинул ноги так, что теперь крепко сидел на скамье, лицом к остальным, почти подражая позе бронзовых фигур.

– Вы с нами? – спросил его Гусакс.

Джон не ответил.

– Пока нет? – произнес Гусакс любезно и повернулся к Полу. – Пока нет.

– Говорят, вы огораживаетесь? – обратился к Гусаксу Лук.

– Да, это так. Важный материальный символ. Создаем заповедник для самопознания, самоконцентрации.

– Концентрационный лагерь.

Гусакс отмахнулся:

– Шутка не вашего калибра, Павлинс. Дурная шутка. Выбирайте выражения, а то ведь и обидеть можно.

Он отвел Пола к фургону, обернулся и дружески помахал Джону и остальным. Фургон, удаляясь, странно блестел, будто подмигивал. В нем было много зеркал, нагроможденных друг на друга, они-то и расплескивали отраженный свет.

Лук, обеспокоенный теперь не только своими цифрами, но и судьбой своих улиток, повернулся с намерением урезонить Джона Оттокара.

– Что мне делать? – обратился тот к Фредерике. – Как думаешь? Пойти туда к ним?

– Да брось! Тебе все это не нужно. Чепуха. И чем дальше, тем она опаснее. Ты сам знаешь.

– Выходит, знаю? А ты знаешь меня? Думаешь, можно вот так расстаться с богом, с которым вырос, только потому, что ты объявила его чепухой?