Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 68)

– Охраняют нас.

– Вы весталки? – с полной серьезностью спросила леди Вейннобел.

– Не то чтобы. У нас здесь община.

– Я знаю, кто вы. И пришла к вам.

Как будто предложение нужно было закончить. Пришла вас повидать. Пришла у вас учиться. Но остался обрубок.

– Не могли бы вы как-то… приструнить ваших собак, взять на поводок? Они распугивают уток и голубей.

– Насилие им не требуется. Они слушаются приказов. Один, Фригга, не трогайте птиц! Ко мне!

И те, подбежав, улеглись замаранными в грязи брюхами у ног Клеменси и оскалились в собачьей улыбке.

– Чем могу служить? – спросила Клеменси привычным пастырским тоном.

– Я слышала, что вы привечаете всех, кто в поиске. Я – астролог.

– И серьезный астролог, – вмешался Пол-Заг. – Я был на вашем выступлении.

– Я не выступаю. Я общаюсь. Я учу.

– Прошу прощения. Не так выразился. Это я там выступаю. Таков мой путь.

– Я вас тоже видела.

– Чаю? – предложила Клеменси. – Милости просим. Мы рады всем. Чай сейчас заварю.

Один и Фригга всполошили целую стаю голубей, в которую затесалась утка со встрепанной шеей. Леди Вейннобел сдвинула брови, и Клеменси решила строить дальнейший разговор не так, как сначала задумала. Она наклонила голову и прошла в низкую дверь, ведущую в Дан-Вейл-Холл.

XX

От Элвета Гусакса Перту Спорли

Огромное спасибо за содействие с выпиской Джошуа Маковена (он же Джош Агниц) и Люси Нигби. Теперь все перевернулось с ног на голову: она – хозяйка, а он – средоточие того причудливого мира, в котором я оказался. Люди нашей профессии оптимистами не бывают и с подозрением относятся к… как сказать точнее? Не экстаз, не упоение, хотя есть что-то общее с кислотными состояниями, в которых я пребывал вместе с Загом. Это чувство надежды и благополучия. И при этом я, старый циничный врач-душевед из безнадежной кромешности, я боюсь, что, как и всякое счастье, оно недолговечно. Все мы – каждый на свой лад – истово молились о преображении, и вот теперь мы трепещем у самого его края, и нам страшно. Ибо что делать преображенной душе в оковах пространства и времени? Как нам коротать бесконечные дни? Мы еще не добрались до конца пути, чему я рад, ибо не готов. От моих пальцев все еще разит табаком, от подмышек и паха исходит привычная животная вонь, я не идеален. Молясь, я вторю святому Августину: «Господи, даруй мне умеренность и целомудрие, но не сейчас». Не сейчас. Я боюсь света, который мельком вижу, как мужчина может бояться растратить свое семя в бесконечно затягивающемся оргазме. А что потом? Что потом? У Донна есть стихотворение, которое я использую в работе со своими так называемыми пациентами (а многие из них были, как я теперь понимаю, из этого приграничья). Знаете ли Вы его? Называется «Лекция о тени» (очередной пример того, как убежденного фрейдиста неминуемо засасывает в мир К. Г. Юнга). В ней описан механизм аффективных отношений, схожий с тем оргазмическим подъемом, о котором я только что рассуждал.

Любовь растет, пока в зенит не станет, Но минет полдень – сразу ночь нагрянет[81].

Противоположности манихеев и правда существуют. Свет. Мрак. Все мы стремимся к Свету. Но что дальше – вспыхнем и развеемся, как клубы дыма? И ведь думаешь иногда, что так все и будет.

Хотя, быть может, мы достигнем такого состояния, в котором жизнь, даровав нам ослепительное просветление, станет терпимой и даже необходимой. Первые симптомы описать трудно. Один из них – чувство, которое вроде есть у каждого из нас – у одних возникает урывками, у других постоянно, – чувство, что мы – не отдельные существа, а единое Бытие. Квакеры к этому уже были подготовлены, с их-то «духом собрания». Рушатся стены, мы выбираемся за пределы собственной кожи, движемся в чудесной синхронистичности, и не важно, работаем мы, или поем, или танцуем, или слушаем, или сидим в прозрачном безмолвии. Знаю, когда пробуешь выразить все это словами, получается фальшь. Но так оно и есть. Другой симптом, который я заметил – и многие из нас отмечали, – это когда мы воспринимаем повседневное как преображенное. Как бы Вам объяснить? Я накрываю стол к завтраку – скажем, сегодня, моя очередь, – и вот я смотрю на вилки и ложки, как они блестят на свету, на овалы ложек, зубцы вилок – все поражает меня, все кажется утонченным и совершенным, как будто я художник, вычленяющий те формы, которые создает свет, и потом собирающий их вновь – увиденными в свете – бесконечно удивительными. Меня изумляет поверхность надломленного хлеба, зернистость, надлом, мягкость, то, как мой язык воспринимает приятный вкус. А вид из окна? Невыносимое откровение. Прелесть неровного стекла, пузырьки, струйка дождевой воды, беготня белых птиц во дворе, темная линия края пустоши, невыносимое разнообразие синевы неба. Я знаю, что остальные ощущают все так же, почти всегда. И мы об этом разговариваем. Гидеон Фаррар и его супруга, как обычно, готовят угощение, и все мы смакуем каждый кусочек, будто умирали от голода. Гидеон, как и подобает его натуре, видит преображенными всех женщин. Толкует о бесконечной красоте человеческой плоти, и самые безобразные из нас улыбаются и начинают с гордостью носить свои жалкие тела.

А что же, спросите Вы, как Вам и подобает, Джошуа Маковен? Харизма льется с него водопадом, то теплится как свеча, то пылает как солнце. Меж нас он бродит как в водолазном куполе – на предательской глубине, в мутных водах и зарослях ламинарий. Только прикоснись к нему – а он этого не любит – и получишь, ей-богу, удар током. Укол, вспышка. Если это секс (а наш Учитель все прикосновения к нему сводит), то надо отклонить и преобразить. Он искренне против сексуальной активности любого рода, как и его предшественники катары и манихеи. Он аскет. Он часто говорит – в беседах, которые проводятся по вечерам, – об уходе, об исчерпании себя, о самоуничтожении. Многие религиозные вожди, как известно, навязывают целомудрие всем остальным, но сами при этом становятся полным воплощением его противоположности, родителями всех детей, исполнителями всех желаний. Мое старое «я» считает, что эта его неприкасаемость зиждется на том, грубо говоря, что хочешь его еще больше, потому что не можешь получить. Я понятия не имею, сознательно или бессознательно он это делает, – и не осмеливаюсь спросить, что также любопытно.

Но с ним другая история. Он побывал где-то там, за гранью мира и индивидуации – в запредельном краю, который одновременно и манит, и пугает. Он знает то, что мы хотим знать и боимся знать. Он наш оберег – вот-вот, оберег. Говорит с нами сурово и красиво, и мы прислушиваемся к голосу опыта, не обращая внимания на неточности слов (они ведь никогда не выражают мысль точно).

Ну ладно, перейду от сфер невыразимого к сплетням, коим несть числа.

Сегодня у нас была неожиданная гостья. Свалившаяся с неба жена вице-канцлера Ева Вейннобел, которая проводит сеансы астрологии в Антиуниверситете. Гидеон хочет, чтобы Дан-Вейл-Холл стал средневековым постоялым двором, странноприимным домом. Его желание принять всех и очаровать своим вниманием, порой язвительно думаю я, граничит с патологией. (Но вообще-то, язвительность у нас не в чести, а он и правда великолепен в своих бело-золотой гриве и бороде, с религиозными побрякушками на просторной белой рубахе. Анхи, змеи, кресты, уроборос, какая-то пластмассовая русалка – все эклектично.) Как бы то ни было, он приветствовал ее, а она стояла черная, взмокшая, мрачная и совершенно не сияющая, хотя ее лицо лоснилось после напряженной ходьбы, а черные волосы действительно блестели каким-то жирным блеском. Она пришла в сопровождении изрядно злобных, виляющих задницами собак. Просто отвратительно! Превратить таких красивых зверей, как бордер-колли, в жирных подобострастных зубоскалов.

Зовут их Один и Фригга, – впрочем, их хозяйка, видимо, предпочитает египетскую мифологию, в антропософском изводе. У нее прическа под древнюю египтянку. И черный плащ, как из театрального реквизита, поверх жреческого черного одеяния с уймой пурпурных ленточек там и сям. И ногти. Кроваво-красные, совсем не в тон. У Зага ногти радужные, каждый переливается, как рыбья чешуя (так говорят), жемчужно-голубые, сиреневые, желтые, оранжевые. Очень странно – простите, я немного забегаю вперед, – но Заг, похоже, установил с ней какие-то отношения, когда оба выступали в Антиуниверситете. Не могу подобрать слово. Сговор – вроде да, но слишком слабо. Она его лапает. Да, дорогой Перт, такой вот получается сеанс психоанализа в духовном выгребе. Так и подбивает использовать все эти словечки, описывающие недобрые чувства, от которых, как мне казалось, я избавился.

Эта женщина вызывает у меня физическое отвращение, она лапает Зага, а Заг гладит ее по руке, похотливо улыбается и обнимает на прощание. Они сидели рядом за обедом и говорили о Близнецах, сдвоенных, не имеющих меж собой границы Душах, и об алхимической «работе» (опять Юнг), где Камень – это гермафродит, который проявляется как Меркурий, ртуть, в расплаве пестрого света становящийся белым. Она с аппетитом угостилась картофельной запеканкой Клеменси и чередовала показушную велеречивость (так она, полагаю, ведет себя в своей антиу-ячейке) с мрачным молчанием, как разминающийся вулкан. Один из нас, некто Лукас Симмонс, который тут вроде «социального работника», – работал учителем и, разумеется, бывал в ваших палестинах, возможно даже в «Седар маунт», – так вот, Лукас С. также много знает об алхимии, гермафродите Меркурии и mysterium coniunctionis, и он разулыбался и по-собачьи жаждал сопричаститься. Каноник Холли заметил, что из такого материала легко лепятся всякого рода химеры, за что был практически оплеван и предан анафеме.