Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 50)

Он наблюдал, как жидкости, твердые вещества и газы, блестящее серебро, растительные волокна – все растворяется в круговерти молекул, составленных из движущихся частиц. Поднял голову и встретил пытливый взгляд Ходжкисса.

– Насколько я понимаю, – сказал философ, – многие математики считают, что конечные числа – реальные объекты, которые можно обнаружить – угадать – в реальном мире. Но не все из них одинаково верят в то, что реальны и бесконечные множества. Тогда что это – призраки? Фикция? Тут тебе виднее.

– Ох, трудно. Описать это трудно. – Маркус был не в ладах с языком. – Можно переставлять реальные числа на бумаге или проводить мысленные эксперименты. Я в бесконечности не верю. Возможно, это какие-то всполохи в мозгу, которые нужны нам, чтобы вообще думать о числах.

Давно уже он ни с кем не рассуждал о природе вещей. Появилось смутное ощущение физического присутствия Ходжкисса. Тот же наблюдал, как он вычерчивает пальцами окружности на белизне скатерти, и инстинктивно старался казаться мягче, безобиднее.

Маркус нерешительно добавил, что, правда, вера в аргумент Кантора и бесконечные множества – это как бы религия. Последнее слово он произнес с подчеркнутым отторжением. Конечные числа – часть зримой вселенной. Они существуют, даже если человек неверно описывает их сущность и их природу, – и, конечно, они незавершенные. Бесконечности же подобны ангелам. Формы форм.

– Недолюбливал ли Витгенштейн ангелов? Считал ли их демонами? Странно, но я ощущаю бесконечности всем телом, не только умом – у мозга нет на них монополии. Я, кажется, в них пребываю, являюсь ими – а не наблюдаю со стороны. Я, возможно, не могу из них, так сказать, вылезти, потому что мы, люди, их изначально и помыслили.

Маркус улыбнулся. Ходжкисс подумал, что редкая улыбка – невинная и прекрасная – преображает его.

– Ты вообще понимаешь, о чем я?

– Стараюсь – по аналогии. Приходится подменять то, что я понимаю, бесконечностями, которых я не понимаю. Но я знаю, что думать нужно всем телом, а наблюдать – умом. Знаю о связи между ними и о различиях.

Маркус тихо вздохнул.

– Ангелы – существа причудливые. Тот, скажем, что с огненным мечом охранял вход в Рай. Слушай, этого я еще никому не рассказывал. В детстве я решал математические задачи, представляя себе сад. Нет, не представлял – видел. Все математические формы были в нем: ветви и линии, холмы и камни, фонтан. Ангелические деревья, холмы и камни. Разноцветные или вовсе без цвета, прозрачные. Я выпускал задачу в сад и – попробуй понять! – видел ответ.

– Если честно, не очень понимаю, – признался Ходжкисс. Правдивости его научили. – Представляется некий всеобъемлющий автомат для игры в пинбол, хотя едва ли это твой образ. Может быть, неслышимая музыка? Партитура симфонии, прекрасная в своем совершенстве, но не игранная?

– Пинбол – образ неплохой. Действительно, нечто такое. У меня там все двигалось. Вокруг фонтана ветвились спиралевидные дорожки, а вокруг деревьев – спиралевидные ветви. Все ветвилось – и животные, и минералы, – как дендриты и бронхи, рисунки и формы в раздробленных кристаллах или в снеге.

– Ты все еще можешь туда, так сказать, попасть?

Маркус слегка поежился и нахохлился:

– Когда я был подростком, я заболел. Было очень плохо. Страшно. И я потерял туда дорогу. – Маркус слегка вздрогнул и ссутулился.

– Лишился Рая. Жаль.

– Мне казалось, я схожу с ума.

На философа он больше не смотрел. Ходжкисс непринужденно, словно бы между прочим, рассказал, как Фрэнсис Гальтон собирал рассказы и свидетельства людей, решавших математические задачи и притом воображавших пейзажи, цветовые плоскости, лестницы. И каждый удивлялся, что он в этом не одинок. Схожим образом мыслил и сам Гальтон.

– Представлял себе логарифмическую линейку и работал с ней, – вставил Маркус.

– А ты занимаешься мыслящими машинами, мозгом-компьютером.

– Пытаюсь. Но ничего не получается. В основе всего – формирование понятий и процессы принятия решений. Любопытно представить себе машину, которая бы распознавала зрительные образы, но искусственный интеллект – это переключатель, он использует дискретные модули. Подбор чисел. Примитивный автомат, который имитирует ограниченное количество мыслительных операций. Я же хочу… – он замешкался, – я хочу создать…

О том, чего он хочет, Маркус рассуждать не привык, и непривычность таких размышлений его поразила.

– Так что ты хочешь сделать?

– Хочу… хочу понять, как числа… присутствуют в вещах. Почему что-то развивается по спирали Фибоначчи. Сучья вокруг ветвей, ветви вокруг ствола дерева. Маргаритки и подсолнухи. Некоторые виды улиток и сосновые шишки. Нужно сочетание математики, физики, клеточной биологии и… Я хочу разгадать тайну филлотаксиса.

– Алан Тьюринг был этим одержим, – сказал Ходжкисс. – Насколько я понимаю, именно его воображаемая мыслящая машина лежит в основе работы Калдера-Фласса и отчасти твоей. Витгенштейн утверждал, что вся система математической логики – всего лишь «языковая игра» с человеческими правилами. Тьюринг же говорил, что если в твоих расчетах есть противоречие, то мост, который ты построил с их помощью, рухнет.

Маркус на мгновение представил себе мост, прочные сваи, изгибы арок, подвесные дуги – и как все это разлетается вдребезги.

– Это не просто игра, – возразил он.

– У Тьюринга сосновых шишек были полные карманы – так сильно он хотел разгадать тайну филлотаксиса. Он надеялся, что сможет довести свои машины – реальные и воображаемые – до возможности решать такие задачи. Рост эмбрионов, узоры на шкуре зебры, мотыльки и перья…

– Не знал. Нам нужны машины, которые работают быстрее и лучше. И все это, пожалуй, возможно…

– Тогда вперед. Жизнь коротка.

– Но мне не хватает знаний в физике. Ничего не знаю о клеточной биологии. Безумно!

В глазах зажегся огонек.

– Надо тебе поговорить с Вейннобелом. Одно время он работал с рядами Фибоначчи. Он тоже уверен в том, что рано или поздно мы переступим через демаркационные линии. И ему понравилась бы идея заниматься одновременно физикой, клеточной биологией и алгоритмами…

Ходжкисс заказал шоколадное суфле, обозначенное в меню как «кромешно-темное». Маркус, снова расслабившись и даже оживившись, заметил, что не менее интересна и математическая подоплека увеличения объема взбиваемого яйца. Ходжкисс повертел на языке горячую жижицу и хрупкую корочку.

– Все-то тебе интересно, только не люди.

– В них я разбираюсь плохо.

– Жаклин к тебе неравнодушна?

– Она своей личной жизнью занимается. Изо всех сил. Но у нее трудное время.

– Она, кажется, решила остановиться на Люсгоре-Павлинсе?

– Да, но что-то у них не пошло. Сейчас она мучается.

– Из-за тебя?

– Нет-нет, я ни при чем.

Ходжкисс понимал: если он хочет сохранить эту хрупкую близость, со сплетнями надо не пересолить. Его куда-то влекло, кровь начинала гудеть, он улетал в незнакомый мир крайностей, прозрачных деревьев, бесконечных рядов ангелов, танцующих на конце булавки, длинных бесцветных ресниц над беспокойными, блуждающими глазами. Он ловил рыбу в безжизненно-спокойном море и на тонкий крючок. Блаженство – как от горчинки шоколада, как от блеска бело-золотисто-сапфирово-зеленого вина, колыхавшегося в бокале Маркуса. Его путь к бесконечным множествам, говорил он ему, – это Язык и Любовь. Маркус не откликался ни на то, ни на другое. Но в то мгновение восторг лишь усиливался, хотя по большому счету Ходжкисс гнался не за ангелом, а за демонским огнем на бесконечном болоте.

XV

От Бренды Пинчер Авраму Сниткину

Ну вот мы все и в Дан-Вейл-Холле. Зовем себя терапевтической группой, но вполне ясно (по крайней мере, социологу), что это религиозный культ в зачаточном состоянии. Чувствую, предстоит что-то очень увлекательное, но, признаться, страшновато. Такое коллективное воодушевление, чтобы не сказать одержимость, для меня неизведанная территория. Постараюсь и дальше делать записи и вести научную летопись. А ты так и не ответил. А отсюда писать будет труднее. Впрочем, мы сейчас не так далеко от тебя, если ты все еще там, где был, где я думаю, что ты находишься. Ради бога, Аврам, ответь хоть на это письмо. Хотя если подумать, то как теперь ты мне ответишь, я же тут заточена безвылазно? Есть ли тут почта? Будем ли мы держать связь с внешним миром? Надеюсь, получится отправить хотя бы это письмо, когда кто-нибудь пойдет за покупками. Постараюсь просочиться в отряд фуражиров (а такой наверняка появится).

А то уже поговаривают про натуральное хозяйство, полное самообеспечение, возделывание земли. Хотя тут свои трудности. Во-первых, зима скоро. Мы будем праздновать зимнее солнцестояние, и неужели кто-то будет что-то пахать (многие вздохнули с облегчением)? Во-вторых, манихеи земледельцами не были. Они считали, что нельзя мучить землю и причинять вред ее порождениям. Иногда по вечерам Джошуа Маковен проводит беседы-проповеди о «добрых манихеях». Они делились на «Избранных» и «Слышащих». Избранные никогда не причиняли вреда ни земле, ни деревьям, ни тварям и ели только пищу, которой их обеспечивали Слышащие. Для последних же это была почетная обязанность. Джошуа любезно заметил, что, по его мнению, все мы – Слышащие, никто из нас Избранным не является и не надо делать вид, что это так. Далее он рассказал нам вот что: манихеи считали, что прием пищи, как и половые сношения, не дают Свету высвободиться из Материи, а при употреблении в пищу животных – организмов более сложных – Свет «вырождается» быстрее. Манихеи ели только овощи. Квакерам все это пришлось по душе, многие из них и так веганы. При этом он не предписывает никому, что до́лжно делать. Просто разъясняет.