Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 49)
Биологи, заметил Ходжкисс, сотворили со словом «альтруизм» нечто невообразимое. Сначала с его помощью описывали заботу людей о других, даже любовь. Скажем, готовность отдать жизнь за друга. Или исключительное великодушие Герарда Вейннобела (если это и правда великодушие). Не просто забота о сохранении рода.
– Нам всем с детства, – вступил в беседу квакер Джон Оттокар, – знаком образ самки жаворонка, которая притворяется, что ранена, чтобы отвлечь охотника от гнезда. Нам говорили, мол, вот, смотрите, и в природе присутствует любовь и альтруизм…
– С точки зрения математики, – подхватил Лук, – в которой ты понимаешь лучше меня, – это просто случай, когда самопожертвование необходимо для сохранения набора генов. Согласно этому статистическому взгляду на любовь, конечно, материнская любовь – не идеальная. А вот монозиготные близнецы… Клоны, как мои черные слизни…
– Монозигота, – с расстановкой произнес Джон Оттокар, – это мать и брат или сестра близнеца. Партеногенез по итогам полового размножения.
Лук начал было искать изощренные аргументы в пользу теории родства, когда понял, что для Джона вопрос о монозиготах – личное.
– Билл Гамильтон занимался математикой неприязни. Он искал в нечеловеческом мире примеры злобы, которая была бы оправданна. Злоба в противоположность эгоизму. Этика плохо ладит с биологией. Не думаю, что красные слизни злобны. Представьте переполненные курятники, как куры там клюют друг друга. Они набрасываются на самых слабых.
– Находят козлов отпущения, – сказал Ходжкисс.
– Ну это уже из области религии, – осадил его Лук. – А религия – это некая схема для объяснения существующего положения вещей. Не изучение причин и следствий.
– Люди злобны, – сказал Джон Оттокар. – Люди наслаждаются казнями. Люди объединяются в стаи и издеваются над чудаковатыми и слабыми. Вырывают крылья мухам, жгут кошек.
– Но самопожертвование, доброта, в конце концов, – их ведь тоже люди придумали, – возразил Ходжкисс. – Уважение к другим. Нравственная единица – это двуногое существо, покрытое кожей. А не молекула в спирали.
– Для всего этого людям всегда нужна была религия, – отозвался Джон.
– Нельзя защитить правду ложью, – бросил Лук.
Услышав это дикое утверждение, Ходжкисс со злорадством поджал слегка чопорные губы, но спору этому завершиться было не суждено.
В дверях бара, держась за руки, появились женщина и ребенок с огненно-рыжими волосами. Фредерика и Лео: они приехали на север на рождественские каникулы и по просьбе Уинифред искали Маркуса. Фредерика с радостью заметила знакомые лица и подошла. Они же, кажется, были не очень рады. Атмосфера задушевности рассеялась.
Лео же ликовал:
– Джон О.! Джон О.!
Но, увидев, что Джон как-то грозно нахмурился, добавил с сомнением:
– Это
– А это важно? – мрачно отозвался Джон.
– Мама хотела… – обратилась Фредерика к Маркусу. Она огляделась. – Как хорошо, что вы все здесь. Где Жаклин? Улитки-то сейчас в спячке. Очень холодно. Я хотела поговорить с тобой, Лук, хотела спросить, нет ли у тебя желания поучаствовать в одной необычной телевизионной передаче…
Лук встал.
– Нет, – отрезал он. – Желания нет. И мне уже пора.
– Может, потом встретимся, поговорим?
– Не стоит. Не вижу смысла рассуждать о сложном простым языком и приправлять рассуждения хохмочками. Смысла нет. Мне пора.
Он ушел. Фредерика растерянно смотрела ему вслед. Подошел бармен и объяснил, что Лео еще маленький и ему тут быть нельзя. Джон Оттокар взялся проводить Лео наружу.
Приунывшая Фредерика передала Маркусу весточку от матери. Винсент Ходжкисс, откинувшись назад, взглянул на брата и сестру: пожалуй, теория родственного отбора здесь сбоит. Женщина больше похожа на сердитого биолога – тоже рыжеволосая, тоже темпераментная, – а не на хрупкого, сдержанного математика с опущенным взором. Он и не подозревал, что Маркус тоже часто размышлял о том, как мало его связывает с Фредерикой. Когда Стефани еще была жива, думал Маркус, они все трое были друг с другом связаны. Затем против воли вспомнил ее смерть. От него не требовалось жертвы. Только проявить достаточно присутствия духа, чтобы рвануть выключатель. Но и этого он не сделал. Он мрачно уставился на пиво и сказал, что скоро закончит и позвонит матери, у него есть дела…
– Мы собираемся поужинать, – сказал Ходжкисс. – Есть что обсудить.
Маркус поднял глаза, а потом опустил. Да, люди ему настолько неинтересны, подумал Ходжкисс, что до сего момента ему и в голову не приходило, что кому-то интересен он сам.
Фредерика, сама того не желая, разрушила приятельскую компанию. Она повернулась и вышла на улицу, к сыну и к любовнику, с которым не знала, что делать.
Поесть в Блесфорде можно было только в убогой кафешке а-ля траттория. Ходжкисс отвез Маркуса на пустошь, в отель «Роза Йорка». Обеденный зал был оформлен в строгом стиле, в углу – большой камин, поглощающие шум ковры. Помимо них, сидели еще три парочки. На белых камчатых скатертях горели свечи в серебряных подсвечниках, а посреди зала висела ослепительно-яркая люстра. Ходжкиссу даже пришлось спросить, нельзя ли приглушить свет. На окнах висели зеленые занавески с узором из белых роз и терновника. Ходжкисс заказал бутылку белого бургундского, тарелку супа из шпината и жареный морской язык. Маркус попросил то же самое.
– Не ищи подвоха. Это альтруизм вынужденный. Мне нужна твоя помощь в одном деле. Да и видно, что ты проголодался.
– Правда?
– Правда.
Маркус размешивал суп. Ходжкисс подметил, что он никогда не смотрит на людей. Монада монадой. Сказать ему? Пожалуй, не стоит. Он наблюдал, как Маркус размешивает суп в другую сторону, осторожно пробует, вытирает рот. Никогда не буду искушать его плотскими удовольствиями, подумал Ходжкисс, предлагая булочку.
– Ты, наверно, сможешь мне объяснить учение Кантора о бесконечных множествах.
Маркус отложил ложку и сделал глоток вина.
– В тридцать девятом году, – продолжал Ходжкисс, – Витгенштейн читал курс лекций по основам математики. Он подверг резкой критике диагональный аргумент Кантора. С пеной у рта.
Маркус поднял глаза:
– Почему?
– Сначала объясни мне эту теорию, иначе я тебе в этом не собеседник.
– А, ну да. – Маркус улыбнулся. Мягко и нерешительно, и от этой улыбки его кроткое лицо словно открылось.
Он объяснил. Диагональный аргумент – это доказательство связи между конечными и бесконечными множествами, которое можно выразить геометрически. Два бесконечных множества равны, если между ними можно установить однозначное соответствие. Это еще называется иметь одинаковую мощность. Например, множество всех четных чисел или множество всех натуральных чисел: 1, 2, 3, 4 и так далее. Их можно изобразить при помощи разветвленных диагоналей. Он порылся в кармане пиджака, нашел конверт и набросал разветвленную сетку. Ходжкисс достал кожаный блокнот. И они склонились над записями, голова к голове. Волосы Маркуса пахли молодостью, а кожа – детским мылом с экстрактом гамамелиса. Тонкие пальцы вырисовывали все больше линий, движения становились увереннее. Но вот карандаш сломался, Ходжкисс дал ему свою ручку. Посмотрел, как он ухватывает ее поудобнее, проверяет наклон пера и ток чернил. Ручка была маленькая, замызганная, иссиня-черная. В руке Маркуса она вычерчивала причудливые паучьи тенета, призрачные ветви, фигуры, похожие на рыбьи хребты.
– А затем последовательно и аккуратно раскладываешь все рациональные дроби – вот так…
Как уверенно двигаются пальцы: Ходжкисс – без какой-либо обиды – чувствовал себя грузным мальчуганом, наблюдающим, как его более легкий и проворный одноклассник раскачивается и выписывает пируэты где-то под потолком спортивного зала, перепрыгивает с каната на канат, а он к этим канатам боится даже подходить.
– Вижу. Почти все понятно. Рассказывай дальше. Это ведь связано с теоремой Гёделя о неполноте?
– Да!
Маркус вычертил еще несколько линий, осушил два бокала вина. Он рассказал про гипотезу континуума – Кантор потерял рассудок, и считается, что именно из-за нее. Вдруг Маркус нахмурился. Отложил ручку Ходжкисса.
– Неудивительно, – произнес он.
– Что от математики можно свихнуться? – беспечно спросил Ходжкисс.
Маркус поднял глаза от тарелки, на которой с разинутым ртом и вываренными глазами лежала почти доеденная рыба, и встретился взглядом с Ходжкиссом:
– Почему Витгенштейн разругал диагональный аргумент?
– Послушай, я пока не понимаю, о чем речь, а значит, не могу и возражать. Кажется, он эту гипотезу рассматривал в каком-то искаженном виде. Рассуждал о ней как о колдовстве, чарах, наложенных на математиков, ибо те верят, что все, что логически последовательно и непротиворечиво, – истинно и неопровержимо. Математик Гилберт как-то заметил: «Никто не изгонит нас из рая, созданного Кантором». Витгенштейн же говорил ученикам, что у него и в мыслях нет их оттуда изгонять. Достаточно просто показать, что это не рай, а трясина, морок блуждающих огней и философских химер и соблазны метафизики. И, поняв это, считал он, они убегут оттуда сами. Так говорил Витгенштейн. Ты же, насколько я понял, предпочитаешь там оставаться?
– Там так красиво, – с расстановкой произнес Маркус.
– И все это реально?
– Для меня – да, реально. Бесконечно более реально, чем повседневность. – Он огляделся. – Чем этот суп, эта свеча, эта ложка, это пламя. Хотя и в их основе лежит число.