Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 38)

– Есть один ученый, – поделился он соображениями, – по фамилии Унгар. Он при помощи электрошока прививает крысам страх темноты и уверен, что напал на след особой молекулы памяти, которую окрестил скотофобином. Страх темноты. Он считает, что научился его добывать, вычленять и вводить другим крысам, получая аналогичную реакцию. По-моему, та же история, что с планариями. Спорные наблюдения, спорная теория. Впрочем, синапсы млекопитающих в этом смысле изучить сто́ит.

– Знаю. И мне все же кажется, что был прав Хебб: научение укрепляет связи. Или создает новые. По ощущениям, это верно.

– А у вас тут темновато, – произнес Боумен, оглядев едва освещенное рабочее место Жаклин, будто впервые там оказался. Эти слова он повторял из раза в раз.

– Да. А я, между прочим, страдаю скотофобией. Я из тех, кто в зимнюю пору тупеет. Как мои улитки. Прирожденное зимоспящее существо.

– Увы, в нынешнем мире жестокой конкуренции такие слабости непозволительны.

Он стоял близко, стоял так специально, как бы окружая ее.

– Надо бы вам отдохнуть. Сменить обстановку. Я еду в Турин, на конференцию по зрительным зонам коры. Давайте со мной. Финансирование за счет университета я организую. Познакомитесь с коллегами. К тому же в Италии даже зимой можно насладиться солнцем.

Он на миг приобнял ее за плечо. Знаменитые совместные поездки на конференции с Боуменом – как же, слышали. Шантеклер в курятнике – так назвала его одна избранница, закрыв себе дверь в спальню и одновременно путь в науку. Жаклин же ответила:

– Только если успею довести эксперименты до того этапа, когда можно прерваться.

– Прекрасно. Мой доклад вам понравится: изящно получилось. А вы поможете со слайдами. Вы ведь все делаете безупречно.

В самолете по преимуществу молчали. Сидели рядом, Боумен что-то считал при помощи логарифмической линейки. Жаклин заметила, что Гальтон[47] помнил всю эту линейку наизусть. Мог просто представить и работать в уме. Как такое возможно?

Боумен добродушно рассмеялся.

В первый день конференции Жаклин подумалось, что в намерениях Боумена она ошиблась. Как было сказано, она поехала его помощницей. Остановились в одной гостинице, но на разных этажах. Он познакомил ее с итальянцами, американцами, немцами. Хвалил всем ее исследования. Вечером она выпила несколько бокалов кьянти, пожелала ему спокойной ночи и отправилась спать.

Спустя час ручка двери повернулась. Она машинально поднялась и открыла.

– Это я. – Он был в рубашке и брюках. Улыбнулся. – Ты ведь ждешь? Ты ведь меня хочешь?

– Не знаю.

– Ладно тебе. С твоего позволения, я войду, и обсудим это приватно.

Жаклин пропустила его в комнату. Он источал нетерпение. Ухаживаний и обхаживаний не предполагалось, они ему надоели. Наверно, подумала она, для него и сейчас не происходит ничего особенного. И для нее тоже?

– Я вот бутылку прихватил. – В его голосе слышалась хорошо скрываемая скука, но надо же что-то сказать.

Жаклин пыталась мыслить здраво. Ей хотелось спать, она хорошо поела и выпила, и разум говорил ей: в конце концов, почему бы и нет? Потом лучше уснешь, говорило тело. Линия наименьшего сопротивления, посмеивался разум. Она присела на край кровати.

Боумен устроился рядом, отхлебнул из бутылки, протянул ей.

– Я все к тебе присматривался. Ты не из тех, кто набивает себе цену. Ты не… – тут он сотворил в воздухе преувеличенный абрис женской фигуры и положил руку ей на грудь, – не расфуфыриваешься.

– Нет.

– Ты какая-то такая, домашняя. Безоблачная душа. Есть в этом что-то притягательное.

– Да, спасибо.

– И говоришь мало.

– Сейчас и правда не знаю, что сказать.

– Вот что. Если хочешь, чтобы я ушел, просто скажи. Ты небось слышала другое, но я никому не навязываюсь.

Щеки у Жаклин вспыхнули, шея горела. От кожи Лайона Боумена исходил незнакомый запах: и едкий, и обжигающий, одновременно отталкивающий и неодолимый. Она слегка сдвинула ноги вместе, но от этого лишь сильнее почувствовала желание. Уже влажная. Она взяла его руку. В голове пронеслось: «Ладно, пускай, но лучше пусть помолчит, а то ничего не получится».

Она повернулась к нему, запустила руку под рубашку. Его кожа была вся наэлектризована, вновь и отталкивала, и манила.

– Магнетизм, – прошептала она.

– Что? – Головой он уткнулся ей в темя, стягивая ночную рубашку.

– Магнетизм – не только память, но и секс.

Он рассмеялся. А она уже была перед ним во всей наготе.

– Прекрасно. – Он изучал ее тело. – С генами тебе повезло. Упругие мышцы. Просто красота.

Не отрывая от нее взгляда, он встал и разделся сам. Жаклин отвела взгляд. Губы его рдели, но куда сильнее рдел выразитель его эрекции. Она закрыла глаза.

Он не торопился, все делал уверенно. Еще раз деловито восхитился ее упругостью.

– Это, конечно, у тебя не в первый раз? В твоем возрасте.

– Мне двадцать девять – нет, не первый раз. Выключите свет.

– Женщины в таких случаях предпочитают темноту, – заметил Лайон Боумен. – Вон и ты, скотофобочка моя смуглая.

Ничего более ласкового он пока не произнес. Зато искренне, отметила Жаклин.

Он припал к ней в порыве напряженного желания. Весь мир для нее сосредоточился на кончике его пальца, касающегося клитора: она изгибалась, задыхалась, и дело шло к тому, чем надлежало кончиться, все уже приближалось к полагающемуся окончанию. Но тут он спросил:

– Ты ведь таблетку приняла? Сегодня все принимают.

– Нет, – едва смогла произнести она.

– Вот же! Что же ты не сказала? А я – уже? Успел?

Он быстро вышел из нее, она дрожала: тело, раскрытое ласке, ныло. Она услышала и почувствовала, как он роется в карманах. Взял? Не взял?

Звук вскрываемой упаковки. Скрип резины.

– Предупредила бы. Теперь таблетка не нужна.

Жаклин не отвечала. Тело ждало лишь, чтобы он закончил начатое.

– Не очень я к этой штуке привык, – произнес он тоном знатока. – Ну, где мы остановились? Ага, здесь… Вот так…

Взять прежний ритм получилось не сразу. Но вот – ее оргазм, затем его, и Жаклин отдала ему должное: все получилось как надо.

Кончая, он то ли прокричал, то ли прорычал: «Умница! Ты моя умница».

Довольный наездник похваливает свою кобылу.

Эти слова врезались ей в память.

Группа «нематанов» собиралась раз в две недели изучать математику. Это было одно из нововведений Вейннобела, и он сам регулярно на эти занятия заглядывал. «Нематанами» между собой называли ученых нематематических специальностей, изучавших математику. Группа собиралась в Башне Математики (куб, на кубе – цилиндр, а на нем – пирамида), а после занятий частенько заглядывала в паб. Нововведение же заключалась в том, чтобы создать нечто вроде клуба, в котором можно было бы обсуждать и решать математические задачи, с которыми сталкивались люди, от точных наук далекие. Там всегда присутствовал Маркус Поттер, иногда с ним был Джейкоб Скроуп, профессор кафедры вычислительной техники, а в последнее время – Джон Оттокар, который писал программы, неспешно перегоняемые громоздкими вычислительными машинами.

И Жаклин, и Лук Люсгор-Павлинс полагались на Маркуса и Джона Оттокара в том, что касалось обработки чисел и уравнений: в случае Жаклин речь шла о пиках потенциала действия, в случае Лука – о сложных и изящных моделях переменных в генетических характеристиках популяции. Лук Люсгор-Павлинс в математике разбирался, пусть и не на уровне специалистов. Ему нравилось излагать свои идеи Маркусу за кружкой эля и наблюдать, как длинные бледные пальцы набрасывают схемы, соединяя их паутиной и отображая его собственные догадки. У Жаклин математика хромала. Маркусу пришлось наскоро поднатаскать ее по части дифференциальных уравнений. Джон Оттокар же учил ее писать собственные программы на языке Фортран. Много позже, когда экраны компьютеров уже будут мерцать на столе каждого студента, те героические годы гигантских гудящих машин, напичканных транзисторами, выдающих груды распечаток и питающихся перфокартами, вспоминались с трудом. Чтобы произвести необходимые расчеты, и Луку, и Жаклин приходилось часами, а то и днями ждать своей очереди: причем все это время могло быть потрачено впустую, если в программировании, в записи данных, в постановке задачи была допущена хотя бы одна ошибка.

Другим постоянным посетителем группы «нематанов» был Винсент Ходжкисс, философ, писавший работу о неприязни Людвига Витгенштейна к математической логике. Ходжкисс был молчалив, внешность его плохо задерживалась в памяти – как будто он был недовоплощенным, этаким «духом в машине» Гилберта Райла[48]. Конечно же невысокого роста, конечно же лысоватый, оставшиеся волосы неопределенного цвета при этом беспорядочно разметаны. Иногда он носил очки, иногда нет. Голос же был неожиданно сочным, с оксфордским выговором. Он любил сидеть под окном, спиной к стене, так что лицо было в тени. Постоянно наблюдал.

Жаклин не могла забыть разозлившее ее слово Лайона Боумена: «Умница». Вновь и вновь звучало оно у нее в голове: «Умница». Ей двадцать девять, что она, девочка, что ли, чтобы о ней так говорить? Она женщина и вот-вот перейдет в разряд позднородящих. Боумен пробудил в ней злобный аппетит к сексу, а она-то думала, что все скоро забудется. Он судил ее: не знает о контрацептивах, живет одна, только работает. А в лаборатории смотрел так, будто все зависит исключительно от его желания…