Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 37)

Комната для гостей находилась под землей, это было какое-то бесцельное помещение, затхлое от дыма и намагниченной пыли. В те благословенные дни здесь стояла тележка, полная бутылок: виски, джин, водка, красное и белое вино. Вокруг низких столиков стояли диваны с ярко-синими и томатно-красными чехлами. Фредерика села рядом с Хедли Пински – отчасти для того, чтобы он мог ее видеть, а отчасти чтобы избежать общества Элвета Гусакса. Пински сделал себе большой джин с тоником, положив много льда. Надеюсь, начала разговор Фредерика, передача вам понравилась.

– Уверяю вас, – ответил он, – связно выражаться на экране – это уже необычно. Впрочем, едва ли все это продлится долго. По двум причинам. Люди вскоре начнут мыслить урывками. Хлесткими репликами. А реклама будет резать наши мысли на ленточки.

Любезный рот открывался и закрывался. Зубы белые, ровные.

Фредерика задумалась.

– Мы играем в визуальные игры. У нас есть блуждающие мультяшные существа и прозрачные экраны. Цыплята, яйца и Шалтай-Болтай собственной персоной.

– И вы гадаете, вижу ли я их?

Он прошелся кончиками пальцев по очертаниям горшка Пикассо, который взяли с собой.

– Я все-таки животное визуальное. Я размещаю гештальт этого существа – плоть и перья – на геометрических плоскостях. Мне приходится приучать себя думать пальцами. Здесь – где грудки – все гладко, а здесь глина шероховатая. На стыках, где человеческий изгиб переходит в птичий, пальцы удивляются. Но думаю я глазами.

Элвет Гусакс деловито и бесшумно прошел по ковру и сел по другую сторону от Фредерики.

– Хотите увидеть то, что вижу я? – неожиданно произнес Хедли Пински и протянул Фредерике свои тяжелые очки. – Взгляните на джин с тоником.

Сначала она посмотрела ему в глаза. Бледно-голубые, огромные зрачки и глазные яблоки. Он улыбнулся.

Фредерика надела очки, теплые от его кожи.

Джин-тоник представился кобальтовой пещерой с головокружительными лестницами, утопающими в голубых арктических морях – чернила и вода. В животе что-то сжалось, дыхание перехватило.

– Вы не видите того, что видит он, – вмешался Элвет Гусакс. – У вас-то зрение нормальное.

Фредерика сняла очки и вернула их когнитивисту.

– Как будто побывала под ледяным покровом.

– Поэтому я и предложил джин с тоником.

Подошел Уилки. Обратился к Пински:

– В пятидесятых я в течение недели проводил эксперимент с оборачивающими линзами. После них мутило куда сильнее, чем я предполагал. Затем я провел серию экспериментов с цветными линзами. Насыщенный взгляд. По десять дней на каждый цвет.

– Да, я читал.

– Вы когда-нибудь хотели попробовать разные цвета?

– Мне нравится голубой. Его мне и прописали.

В лифте Элвет Гусакс взял Фредерику за локоть:

– Можно вас на пару слов?

– Меня дома сын ждет.

– Я знаю, вы не хотите услышать то, что я собираюсь сказать. Но – всего пара слов.

– И вы туда же?

Он усмехнулся. Они направились к выходу по бесконечным закругляющимся коридорам телецентра. Когда они оказались во внутреннем дворе, начало смеркаться. Гусакс указал на здание:

– Мне всегда казалось, что это оборонительное укрепление. Огражденное стеной, чтобы держать мир на расстоянии. И радиотелевизионный центр, и этот новый цилиндр – как две башни у Толкина. Внутри множество ходов и лабиринтов, а на вершине – красное недреманное око. Вот к мрачной башне Роланд подошел[46]. Оно все обращено вовнутрь. Стеклянные стены смотрят внутрь.

– Но из него обращаются ко всему миру.

– Она испускает мыслелучи и бестелесные голоса, показывает лица-призраки, очень-очень правдоподобные. У многих моих пациентов телевидение вызывает тревогу. Безумцы знали о радиоволнах задолго до Эдисона и Маркони. Вы не разрешите, Фредерика, поговорить с вами о Небесных Близнецах?

– Моя личная жизнь – мое личное дело.

– Да, но у близнецов личной жизни нет. А личная жизнь Зага – это мое дело.

Фредерика повернулась к нему, темнота сгущалась, вокруг – красноватый свет натриевых ламп Уайт-Сити на темно-синем небе.

– Отстаньте, пожалуйста. Мне не по душе все эти религиозные штучки, в которые ввязался Пол-Заг, оба брата. Мне это чуждо. И очень не нравится.

– Вы только послушайте себя, дамочка. Такие дряблые словечки в разговоре о духовных силах! Происходит нечто необыкновенное – меняется миросозерцание человечества, открываются пути к духовной силе, а вы: «мне не нравится», «мне не по душе».

Передразнил он ее не очень похоже и продолжал улыбаться. На сероватой лысой макушке играли красные и золотистые огоньки.

– Возможно, самые заурядные слова – самые подходящие, – отозвалась Фредерика.

По телу пробежала дрожь. Ноги подкашивались. Гусакс электризовал, как все харизматичные личности. Он был внушителен и магнетичен, одновременно притягивал и отталкивал. Не волшебник, подумала она, а гном. Румпельштильцхен.

– Я знаю, вы хотите как лучше.

– Не знаете. Даже не представляете. Но вы чувствуете, что я прав.

– Нет. Я вообще не хочу об этом думать. Понятно вам? Я хочу домой к сыну.

– Подумать все равно придется. И вам понадобятся друзья и союзники.

– Постараюсь справиться своими силами.

– Такая маленькая, совсем одна и в полном неведении, – произнес Гусакс.

Подъехало черное такси. Фредерика залезла в машину.

– Можно поехать с вами?

– Нам точно не по пути.

Она захлопнула дверь. Он улыбался, маленькие зеркальца на рубашке сверкали в свете фар, которые освещали его голову-луну. Пронеслись, и он остался в темноте.

ХI

Жаклин работала в Башне Эволюции, в отгороженной ячейке в физиологических лабораториях. Крошечное, как в келье, окно выходило на внутренний изгиб спирали – слишком высоко, чтобы видеть траву, и слишком низко, чтобы видеть небо. Лайон Боумен ценил тишину и уединение, и ячейку Жаклин проложили яичными коробками, из-за чего дневного света проникало еще меньше. Труды ее начали приносить плоды. В распоряжении Жаклин были различные образцы подпищеводного ганглия Helix aspersa, позволяющие исследовать гигантские нейроны, в которые она тонкой микропипеткой поочередно вводила хлорид калия и солевой раствор. Иногда хлорид предательски забивал пипетку. Она смастерила простейший вариант зажима напряжения и измеряла сопротивление мембран клеток, пропуская через них кратковременные электрические токи. Разрезать клетки зачастую не получалось: их покрывал слой соединительной ткани, которую приходилось сдирать, иначе мембрану не пробить, не сломав пипетку и не повредив клетку.

Кусочки живой материи отзывались ритмичными всплесками электрической активности. В начале 1950-х Ходжкин и Хаксли предположили, что на поверхности клеток существуют ионные каналы. По их мнению, через эти проймы в мембране – скорее густой клейкой, тягучей жиже, чем пленке – химические посыльные проникали в клетки, проводя электричество, которое и есть жизнь. А жизнь, как считала Жаклин, есть мысль. Мозги передавали сообщения отрезанным щупальцам и ножкам. Где-то здесь было то пространство, в котором разум и материя составляли единое целое.

Она подумала, что вполне возможно обнаружить электрохимический момент воспоминания: надо только научить улиток – по стопам Павлова – избегать одних раздражителей и искать других. В клетках, которые научились удовольствию или боли, жадности или уклонению, возможны изменения. Поэтому, помимо призрачных улиток-препаратов, у нее были коробки с живыми улитками, обитающими в различных экспериментальных условиях. Она поначалу задавалась вопросом, можно ли научить эти существа реагировать на яркий свет. Попробовала светить им в коробки очень ярким светом, дополняя его электрическим разрядом. Не очень-то получилось – в том числе из-за затруднений с тем, чтобы контролировать выход улиток из раковины. Кроме того, ее интересовало, по-разному ли реагируют улитки в то время года, когда обычно они пребывают в спячке, и в то время года, когда они активно спариваются и добывают пищу.

Жаклин решила, что целесообразнее сначала привить им отвращение к определенной пище. Имелось несколько групп улиток, которых закармливали морковью, затем давали картофель: одним с неприятным вкусом, другим – нет. Вначале в экспериментальной группе давались слабые дозы специального яда: в результате улитки исходили пеной, бились в конвульсиях и умирали. Затем она начала давать им цианогенный глюкозид, содержащийся в растениях, которыми они питаются, однако в данном случае с повышением концентрации. Это, похоже, действовало лучше. У нее было несколько круглых пластмассовых посудин с перфорированным дном и двухсантиметровым мостиком в центре. «Обученные» улитки (слегка отравленные) избегали той половины посудины, где был картофель. Необученные улитки ползали везде. По общему правилу. Иногда они не высовывались из раковин – недвижные, но живые.

Нужно было получить возможность проверить, правда ли эти химические посыльные передают воспоминание об отравленном картофеле от нейрона к ганглию, а затем – к губе. И у нас будет один кусочек пазла, который в будущем покажет, как то, чего нет, или его репрезентации, обитают в нейронах и синапсах, в молекулах и токах мозга. Морковь, картофель, запах кожи возлюбленного или детских волос, второй закон термодинамики, вопли короля Лира.

Лайон Боумен время от времени наведывался, проверял, как Жаклин устроилась, как ей работается. Зажим напряжения вызвал восторг, идея начать с приучения к отвращению получила одобрение.