Антония Байетт – Чудеса и фантазии (страница 57)
«Иаиль, жена Хеверова, взяла кол от шатра, и взяла молот в руку свою, и подошла к нему тихонько, и вонзила кол в висок его так, что приколола к земле; а он спал от усталости – и умер».
Сейчас мне кажется, что это история о том, как нарушили самые элементарные законы гостеприимства и добросердечия – законы, которые даже в сказках описаны. Сисара был не враг Иаили, но та заманила его и предала – просто так. В следующей главе Библии (Суд 5) Девора поет победную песнь. Какой ритм! И какая мерзость. Послушайте.
Чудо что за ритм. Воображаю себе: семнадцатый век; сидят наши английские епископы-переводчики (а ведь тогда епископов регулярно сжигали на кострах – то за веру, то за неверие во что-то) и складывают эти строки. К ногам ее склонился, пал и лежал, к ногам ее склонился, пал; где склонился, там и пал сраженный. Не знаю, что там было в оригинале на иврите, но у нас ударные слоги и короткие слова звучат как удары молота, как удары топора, и все же строка поет… Уходят эти ритмы и фразы из нашей повседневности. Моя мама, когда открывала холодильник, всякий раз говорила: «Вот масло в чаше вельможеской». Когда я наткнулась на это выражение в Библии, оно сразу встало на место, будто кусочек складно́й картинки. Давно это было. И холодильник был наш первый, только-только купленный. А во время войны молоко и масло у нас хранились в глиняных горшочках под мокрой кисеей, обшитой по краю для тяжести глиняными бусинами, красными и синими.
Для рекламы «Гренадина» я заказала шатер из красного шелка; по искрящемуся песчаному полу свет пускал роскошные красные омуты. Чуждый нормам политкорректности пустынный воитель наливал алый сок из венецианского на вид кувшина для кларета. На низком столике стояла чаша вельможеская, а в чаше высилась и закручивалась спиралью горка чего-то мягкого и белого, как сметана, в отблесках розового света. Моя помощница Лара, которая очень хочет меня подсидеть, говорит, что такие образы уже не годятся. У людей сегодня совсем не те ассоциации с пустынными воителями и с полоненными бледными девами. А когда я добавила, что еще поиграла с образом Персефоны – аллюзия на то, как она со своим темноликим мрачным Аидом ест в подземном мире гранатовые зерна, – у Лары на лице изобразилось недоумение. Рядом с маслянистой горкой у меня стояла замечательная тарелочка с гранатовыми зернами – чаша пускай не такая вельможеская, но даже побогаче… влажные кусочки розового желе. Не стоило говорить о Персефоне: Лара окончательно поняла, что я все, выдохлась, – бывший человек, отягощенный культурным балластом. Надо было изложить ей другую мою задумку – с ручными гранатами. Они ведь называются гранатами, как «Гренадин», потому что похожи на гранат, а внутри – детонирующие зерна. Какая вкусная метафора: потоки алого сока, взрывы убийственной чувственности, потоки алой крови. Нет тут никакой особой привязки, просто мозг у меня так своеобразно работает. В Кембридже мне дали диплом с отличием; я там сочиняла структуралистские эссе в духе Уильяма Эмпсона: распаковывала сложные, многокомпонентные метафоры. «Распаковывать метафоры» – это современное выражение, мы так не говорили; можно было бы сделать фильм о том, как вскрывают бархатный шар, и весь экран заполняют потоки алого шелка и света, – вот только для какого клиента? Странно быть бестолковым поэтом, который не пишет стихов, а только снимает рекламу напитков. Мне нравится. Весело. Правда, в последнее время немного пугает.
Так вот, Иаиль. Почему я о ней вспомнила? Метафоры. Я знаю – и всегда знала, – что, когда вталкивала острие карандаша в бумагу, смутно чувствовала какую-то симметрию. Карандаш, кол. Еще один образ без привязки, как граната. Вталкивала, без толку. А еще я знаю, что стоит мне вспомнить о том всполохе яростного цвета, как перед глазами, словно послеобраз на сетчатке, начинает маячить другой – мутный и жуткий, цвет грязно-желтой густой горчицы, цвет нашей тогдашней скуки. Мы были не то чтобы несчастные девочки – мы были ухоженные, вежливые и смышленые девочки, но нам было скучно. Даже трудно сейчас припомнить те годы. Все здания были двух цветов: зеленого или бежевого. А форма состояла из сарафанов цвета молочного шоколада с темно-песочными блузками и коричневыми – как мы тогда добродушно говорили – негритосовскими галстуками. И вряд ли кто-то из нас вкладывал в это слово – негритосовский – оскорбительный смысл: просто цвет так называли. Невинность, неискушенность, скука. Странно, как теперь я боюсь написать, что мы и вправду использовали это слово – без задней мысли. Все это было так давно, что нас осудят, даже не представляя себе толком нашу жизнь. Бурные события происходили только в книгах. Джен Эйр в сцене с горящими занавесками и как ее наказывали в красной комнате (я сняла фильмы с обоими этими образами: на тему страхования от пожара и детской мебели); Айвенго на рыцарском турнире; Робин Гуд со своим луком в отсветах золотого сквозь зелень; побег негритянки Элизы через замерзшую реку Огайо; волки и нарвалы, вулканы и цунами – бурные события происходили только в книгах, и ничего, совсем ничего в нашу повседневность не просачивалось. Мы жили в дотелевизионную эпоху, и нас – точнее, всю безысходность нашей скуки – не смогут верно себе представить те, кто рос с волшебным фонарем, с волшебным окошком в мир, с этим ящиком Пандоры в углу гостиной/залы/большой комнаты, из которого к нам проникают искушения, и чужие переживания, и знание, и образы мест и людей. Сейчас у молодежи вошло в моду ностальгировать по тем сказочным временам, когда члены семьи, вместо того чтобы сидеть и смотреть телевизор, только и делали, что общались; когда люди занимались рукоделием, играли в подвижные игры. Не спорю: бывало. До сих пор физически ощущаю, как здорово прыгалось на дворе через скакалку. А какой насыщенной жизнью жили мои игрушечные свинцовые пони! Но в основном – если не брать книги – вспоминается затхлая скука, темная духота, которая смазывала очертания, скрадывала образы и не давала даже вообразить себе горизонт.
И все же человек – он и есть человек, сказали бы Лара и оператор. Наверное, у вас тогда, как и у детей сейчас, были друзья и враги, кто-то нравился, кто-то не нравился? Да, у нас были компании, группировки. Если быть точным, у нас в классе было две компании. Назывались они – без затей – по имени своих «предводительниц»: одна – компания Венди, вторая – компания Рейчел. Вендина компания была покрупнее, потому что Венди в классе любили больше всех – и это довольно удивительно, поскольку Венди была первой ученицей, даже по физкультуре. У нее были лучшие отметки по английскому и по математике (и, кажется, по Священному Писанию, но, как я уже говорила, Писание не в счет). Она бегала быстрее всех, особенно на длинные дистанции, особенно по пересеченной местности. Венди была симпатичная, но не эффектная, без претензий. Светлые волосы медового оттенка, голубые глаза, широкий лоб, крупный рот. Высокая, но не слишком, она понемногу превращалась в женщину – гармонично, без подростковой угловатости. Одним словом, славная. Даже обидно, что при всем своем превосходстве она умудрялась оставаться такой славной, и все же это так. Она была тот самый человек из притчи о талантах, которому дали десять талантов и который, употребив их в дело, приобрел еще десять талантов. (Может, себя я считала рабом, который получил один талант и закопал его в землю, чтобы не украли?) Рейчел была девочка темненькая, жилистая; тоже довольно спортивная, но, конечно, совсем не круглая отличница, как Венди. У Рейчел были глубоко посаженные карие глаза, черные волосы, заплетенные в гладкие косы, и красивые руки с длинными пальцами; чувствовалась в ней какая-то соблазнительность, и дело отнюдь не в половой зрелости. Грудь в те поры начала оформляться как раз у Венди, а Рейчел оставалась тощей и костистой. Никто не сомневался, что Венди легко сдаст экзамен и перейдет в среднюю школу, а вот будущее Рейчел представлялось туманным, и она не то чтобы дерзила учителям, но держала себя с неким вызовом. Компания Рейчел была раза в три меньше Вендиной, и народ там подобрался менее покладистый, своевольный. При этом, как вы понимаете, все мы были в целом девочки благовоспитанные и добропорядочные.