Антония Айрис – Дети теней. Торт или ботинки (страница 15)
На левой руке, бледной, как бумага, белел шрам. Длинный, неровный. След от ножниц.
Память – это не библиотека. Это минное поле. Лея наступила на мину, и время отмоталось назад.
В комнате пахло пылью и маминой усталостью. Эмилия спала. Она пришла со второй смены, не раздеваясь, рухнула на диван и провалилась в тяжелый, черный сон без сновидений.
Лея сидела на полу.
У неё была кукла. Самая дешевая, с пластмассовыми волосами и нарисованными глазами. У куклы не было имени, только фабричный номер на затылке. Дорогих и модных кукол у нее не было. Она даже не знала об их существовании.
У девочек из Верхнего Города куклы носили серьги. Лея видела это в журнале, который кто-то выкинул. Золотые колечки в ушах. Это делало кукол важными. Любимыми.
Лея взяла мамины маникюрные ножницы. Острые, с загнутыми концами.
– Тебе будет красиво, – шепнула она кукле.
Она прижала острие к пластиковой мочке уха. Надавила. Пластик был твердым. Лея надавила сильнее, закусив губу от усердия.
Ножницы соскользнули.
Лезвие вошло в мягкую плоть руки, чуть выше запястья. Глубоко. До кости.
Боль пришла не сразу. Сначала был холод. Потом – горячая пульсация.
Кровь хлынула темным потоком, заливая куклу, ковер, колени.
Любой другой ребенок закричал бы. Заплакал. Позвал маму.
Лея открыла рот… и закрыла его.
Она посмотрела на маму. Эмилия спала, чуть приоткрыв рот. У неё дергалось веко. Ей нужен был этот сон. Если Лея закричит, мама проснется. Мама испугается. Мама будет плакать. У мамы будет истерика. Мама заболеет.
«Я не должна быть проблемой, – пронеслось в голове у шестилетней Леи. – Проблем и так много».
Она зажала рану ладонью. Кровь просачивалась сквозь пальцы, горячая и липкая.
Лея встала. Тихо, на цыпочках, она вышла из комнаты.
Коридор коммуналки был длинным и темным. Из-за двери дяди Миши (алкоголика) слышался храп. Лея дошла до общей кухни.
Она подставила руку под кран. Ледяная вода смешалась с кровью, окрашивая раковину в розовый. Вода щипала, но Лея стояла неподвижно, глядя, как красные змейки уползают в слив.
Дверь скрипнула.
Вошла тетя Маша. Полная, добрая соседка с первого этажа. Она несла кастрюлю.
Тетя Маша увидела Лею. Увидела кровь. Увидела разрезанную руку, похожую на сырое мясо.
Кастрюля выпала из её рук. Грохот.
– Боже мой! – взвизгнула соседка. Она бросилась к Лее. – Ребенок! Ты… ты порезалась! Господи, сколько крови! Эмилия! Эмилия!!!
Лея дернулась.
– Тшш! – она прижала палец к губам свободной рукой. Её лицо было белым, как мел, но голос – ровным. – Не кричите, пожалуйста. Мама спит.
Тетя Маша застыла. Её глаза расширились. Она смотрела на Лею не с жалостью, а с ужасом.
– Тебе же больно… – прошептала женщина. – Почему ты не плачешь?
– Всё хорошо, – сказала Лея. Она улыбнулась. Это была первая версия её Маски. – Просто царапина. Не говорите маме. Она упадет в обморок.
Но тетя Маша уже тащила её к выходу, громко зовя Эмилию.
Мама выбежала в коридор. Увидев кровь, она побледнела так, что стала похожа на призрака. Её руки затряслись.
– Скорую! – кричала она, хватая телефон. – Надо зашивать! Врача!
В дверях появился папа. Виктор. Он собирался на работу. Он посмотрел на руку Леи, потом на часы.
– Эми, не истери, – бросил он, завязывая галстук. – Просто порез. Замотай бинтом и всё. Вечно ты раздуваешь драму из ерунды. Мне пора.
Он перешагнул через лужу крови на полу и ушел.
Лея смотрела ему вслед. Потом посмотрела на трясущуюся маму.
«Папа прав, – решила она. – Моя боль – это ерунда. Моя боль – это неудобство для других. Я должна быть тихой. Я виновата».
Они ругались. Снова.
Крики летали по кухне, как битая посуда. Мама плакала. Папа кричал, что он задыхается, что ему нужно пространство.
Лея сидела в своей комнате, зажав уши. Она знала способ.
Она задержала дыхание. Напряглась. Сильно зажмурилась, направляя давление в переносицу. Она научилась этому случайно, но теперь использовала как кнопку «Стоп».
В носу лопнул сосуд. Теплая струйка потекла по губе.
Лея вышла на кухню.
– У меня кровь, – сказала она.
Крики смолкли. Родители бросились к ней. Ссоры забыты. Тишина. Мир.
Кровь покупала покой. Боль была валютой, которой она платила за тишину в доме.
Тот вечер Лея помнила не как картинку, а как запах. Запах папиного одеколона – резкого, «парадного». И запах маминого страха.
Эмилия гладила рубашку.
Её руки дрожали, но она разглаживала каждую складку с маниакальным усердием. Она знала, куда он идет. Он шел не на работу. Он шел к Ней. К той, другой.
Но Эмилия решила бороться. Она верила, что если она будет идеальной, если она будет услужливой, он останется.
– Я приготовила ужин, – сказала она, подавая ему рубашку. Голос был тонким, ломким. – Твое любимое жаркое. Если ты вернешься пораньше…
Виктор надел рубашку. Он не смотрел на неё. Он смотрел в зеркало, поправляя воротник.
– Не жди, – бросил он.
Лея сидела на ковре. Ей было шесть. Она всё понимала. Дети понимают всё, даже когда взрослые думают, что они играют в кубики.
Она видела, как папа взял чемодан. Не портфель. Чемодан.
Страх – ледяной, огромный – заполнил комнату.
Лея вскочила. Она подбежала к нему и упала на колени. Она обхватила его ногу своими маленькими ручками.
– Папочка, – закричала она. – Не уходи! Пожалуйста! Я буду хорошей! Я не буду болеть! Не уходи!
Виктор замер. Он посмотрел вниз.
На его лице не было жалости. На нем была брезгливость. Лея мяла его отглаженные брюки. Лея создавала сцену. Лея была… липкой.