Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 95)
Ему бы закричать, но голос пропал. Он отбрасывает до половины докуренную сигарету и поджигает другую. Мотает из стороны в сторону головой и смотрит на плитку под ногами.
Как такое может быть: Гийоме умер, а мир не замер?
Слишком раздавлен, чтобы плакать. Нет никаких сил. Природа настолько мудра, что устроила так, чтобы сердце перекачивало кровь, а легкие работали без вмешательства в эти процессы человеческой воли. Если бы ему было нужно всем этим заниматься, он бы даже не дышал. Он сидит здесь так долго, потому что не может подняться. И не знает, сможет ли когда-нибудь встать с этой бетонной скамьи, что смотрит на бухту Лиссабона. К тому же он не видит никакой существенной причины, чтобы это сделать.
Утром он пытался связаться с Ноэль. Понятия не имел, что может сказать ей, разве что разделить пустоту. Но телефонное соединение срывалось – еще и еще раз. И в глубине души он испытал облегчение. И ощутил себя жалким ничтожеством из-за чувства облегчения оттого, что разговор с Ноэль не состоялся. Говорить с Ноэль казалось гораздо страшнее, чем летать над Аррасом в окружении немецкой армии. Как бы он мог утешить ее, если не знает, как утешиться самому?
Жалкий эгоист!
По проспекту к нему идет старик с прижатым к груди аккордеоном, из-под которого видна седая борода. Идет медленно, слегка пошатываясь. На ногах его нечто, что в стародавние времена было, по-видимому, ботинками, а теперь напоминает грязные обмотки. За несколько метров до скамьи, где сидит Тони, старик останавливается. Из затертого до черноты кожаного ранца достает металлический стакан и ставит перед собой на тротуар – на тот случай, если кому-то из прохожих захочется бросить ему монетку.
Тони только спустя какое-то время осознает, что рядом кто-то играет. Музыка его раздражает. Какая может быть музыка, если погиб Гийоме? Мир кажется наиглупейшим местом.
Снова приходит мысль о Ноэль, и он вынимает из кармана записную книжку и авторучку. Листочки там слишком маленькие для того письма, которое он должен ей написать. Наверное, придется послать всю книжку. Но, написав «Дорогая Ноэль», он уже не находит ни единого слова, которым мог бы продолжить письмо. Все кажутся затасканными, искусственными, ненужными. Возможно, он напишет ей письмо, в котором будет только «Дорогая Ноэль», дата и подпись. И больше ничего. Что еще он мог бы он сказать Ноэль, что не прозвучало бы шелухой? Она сама заполнит пустоту на листе бумаги. Начиная с этой минуты ей в любом случае как-то придется заполнять огромных размеров пустоту. А как заполнит ее он сам? Он не знает. Возможно, что и не хочет. Он бы предпочел, чтобы могилы друзей оставались открытыми.
Проходит несколько дней, и да, теперь он в силах смотреть на море. Этим он и занимается, стоя на корме трансатлантического лайнера «Сибони» компании «Американские внешние линии». На нем пальто с поднятым воротником, чтобы хоть как-то защититься от сильного ледяного ветра, дующего с севера Атлантики. Корабль полон тех, кто бежит от войны, но палуба его мокрая и пустая. Тони завороженно следит за пенным следом позади скользящего корпуса. Киль корабля – плуг, взрезающий океан. В водных просторах с их быстротечной и бессмысленной красотой ему видится символ собственной жизни. Всех жизней. Борозда, которая открывается, а потом в полной тишине исчезает, как будто бы ее никогда и не было. И задается вопросом: имеет ли смысл вспахивать море?
Виски и джин составляют ему компанию, однако одинокое бражничество лишь ширит брешь его одиночества. Единственное, что способно мгновенно вывести его из глубокой печали, это писать. Писать – это иллюзия, способ возведения городов с башнями и шпилями посреди пустыни. Книги тоже в конце концов исчезнут, как и все остальное. Со временем страницы распадутся, слова растеряются. Ничто не пребудет вовеки.
И все-таки все останется навсегда. Потому что ему хочется верить, что история человечества, если она хоть что-то собой представляет, – это переплетение отношений. Куча малозначительных песчинок, которые тем не менее в совокупности создают чудо песчаного пляжа.
Тони начал делать наброски чего-то, что обещает стать книгой. Там у него цитадель и ее властелин, который управляет своими подданными с твердостью ствола дерева. В нем живет чувство рубящей сплеча справедливости, которое, наверное, многие сочтут старомодным. Война показала, как леность и отсутствие ответственности за порученное дело в каждом приводят к катастрофе и триумфу зла все общество. Потому что зло всегда организовано лучше, чем добро.
Одновременно с этой философской и пока что бессвязной книгой, растущей в виде разрозненных фрагментов, он пишет также о группе воздушной разведки и тех передрягах, в которые она попадает. Пишет в своей маленькой каюте, разделяемой с добросердечным и несколько болтливым французом по фамилии Ренуар. Пишет с той же скоростью, с которой курит. Слова и пепел каскадами сыплются с крошечного столика, прилепившегося к стене. Нужно написать много страниц, чтобы выбросить потом почти все, оставив самое необходимое: одно предложение, один абзац, одно-единственное слово.
Порой он глядит в иллюминатор и старается узреть самое главное. Нечто, что существует за пределами сиюминутной и преходящей жизни и никотинового вкуса во рту. Иногда в курительной комнате лайнера соотечественники жалуются на свою долю: наперебой ругают Германию, Францию, Соединенные Штаты и сочувствуют друг другу в горькой судьбе. В каюту он возвращается, чувствуя себя хуже, чем когда оттуда выходил: мутит от мелочности этих роскошествующих изгнанников, которые плачутся друг другу в жилетку, направляясь в Америку на борту лайнера, где на ужин их кормят супом из лангустов и развлекают турнирами по игре в бридж. Он не знает, хорошо ли сделал, уехав из страны. Его столько раз уверяли, что в Америке он принесет гораздо больше пользы, что он станет ключевой фигурой, которая поможет убедить Соединенные Штаты вступить в войну, что в конце концов ему самому захотелось этому поверить. Он знает, что в реорганизованной за пределами Франции французской армии под командованием генерала де Голля с распростертыми объятиями его не ждут. Де Голль ему не нравится. Не нравится его военная заносчивость. Не доверяет он военным, которые рвутся в политику. Такие превращают нации в казармы.
В Нью-Йорк он прибывает 31 декабря. С палубы корабля виднеются небоскребы Манхэттена, горделиво взмывающие в небо башнями футуристического замка. Ему легче от мысли, что уходит в прошлое этот 1940 год, год войны. Год, когда ему исполнилось сорок лет. Год, когда Гийоме ушел на дно моря, оставив его одного.
Причалы Нью-Йорка переживают эпоху лихорадочного передвижения пассажиров и грузов, значительная часть которых сложена кругами в доках. Трансатлантические суда причаливают из Европы без перерыва, один за другим.
Тони ступает на землю Северной Америки вместе с сотнями других пассажиров, которые сходят на берег в непрерывной сутолоке сгружающих чемоданы молодых людей в суконных кепках и с приклеенными к нижней губе сигаретками. На пристани его ждут несколько журналистов, жаждущих услышать комментарии лауреата престижной Национальной книжной премии в номинации жанра, который англосаксы называют
Его спрашивают о политике, задают вопросы о маршале Петене, образовавшем в Виши французское правительство, стоящее не более воды с газом в той немецкой Франции, над которой реет свастика. Он ежится от этих вопросов. У него вызывают отвращение те французы, что остались лизать сапоги офицерам гестапо, но не меньшее отвращение вызывают французы, которые громко с позиций завзятых патриотов ругают правительство Виши, попивая коньяк в мягких креслах гостиных Эшторила, Лондона или Нью-Йорка.
В Нью-Йорке более семи миллионов жителей. Никогда не чувствовал он себя так одиноко.
В нем то же ощущение, как много лет назад, когда он ездил по французской глубинке, пытаясь продать грузовики, которые никто не хотел покупать. Его издатели забронировали для него номер в отеле «Ритц», его текущий счет выглядит лучше, чем когда бы то ни было, однако улыбка его мертва.
Первые несколько недель его постоянно приглашают на вечера и вечеринки. Все хотят заполучить в свою гостиную этого писателя-авиатора, который иногда, если его очень попросить, еще и проводит сеансы гипноза. Он всегда выбирает какую-нибудь даму из самых рыхлых, готовую впасть в гипнотическое состояние еще до того, как он сделает рукой первый пасс.
Однажды, когда он к вечеру возвращается в отель, на диване в холле его ждет посетительница. Блистательная, одетая по последней моде в узкое платье с пояском на талии, из-под белокурой челки – пристальный взгляд.
– Николь! Мне говорили, ты в Лондоне. Что ты делаешь здесь, в Нью-Йорке?
– Сейчас все в Нью-Йорке!
Она хочет, чтобы он показал ей свои работы.
– Как твоя «Цитадель», продвинулась?
– Совсем чуть-чуть.
– Не бросай ее.
– Не брошу.
– Есть человек, с которым мне хочется тебя познакомить. Я договорилась о встрече с ним в кафетерии.