Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 96)
– Кто это? Какая-нибудь экзотичная красотка?
– Гораздо лучше.
Когда они входят в зал кафетерия, за столиком с чашечкой кофе обнаруживается полный мужчина в белом костюме.
– Познакомься – Эрик Перро.
Тони чувствует, как откуда-то из желудка поднимается волна раздражения, и в отчаянии смотрит на Николь. Хочется просто убежать. Перро работает на де Голля, отвечает за пропаганду. Он больший голлист, чем сам де Голль, со всеми имеющимися у генерала недостатками, но без единого его достоинства.
– Дружище Антуан! Приятно познакомиться.
Тони без особого желания протягивает для рукопожатия руку. Битых полчаса Перро при ненавязчивой поддержке Николь пытается убедить его присоединиться к людям генерала. В свойственном ему стиле – чем-то среднем между балагурством и языком мафиози – он завуалированно угрожает Тони в случае его отказа.
– Не такие сейчас времена, чтоб ни нашим, ни вашим, дружище Антуан. Вы меня понимаете…
– Хотите сказать, что вы из тех, кто полагает: если ты не с нами – то против нас?
– Именно так, дружище Антуан. Тот, кто не сражается на правой стороне, поддерживает врага. Вы несколько раз оступились.
– Оступился?
– Вы посещали Виши.
– Естественно. Я не разделяю позиции правительства Петена, но считаю, что это не означает того, что с ними не нужно разговаривать и обмениваться мнениями.
– С этими людьми невозможно обмениваться ничем.
– Но они тоже французы!
– Дружище Антуан, такие высказывания ставят под сомнение ваш авторитет.
– Месье Перро, вы можете говорить о месье Петене все, что вам угодно, вы можете быть не согласны с его взглядами, можете ненавидеть и эти взгляды, и даже его усы… но не можете утверждать, что он не француз!
– Он не любит Францию.
– Он был удостоен награды героя, защищавшего Францию в годы Первой мировой войны.
– У вас вздорные и весьма противоречивые идеи. Присоединяйтесь к нам, и мы раскроем вам глаза.
Распрощавшись с Перро и оставшись с Николь наедине, Тони кипит от злости.
– Что это было, Николь? Ловушка?
– Антуан…
– Не называй меня Антуаном, как Перро. Ты что, тоже считаешь, что я предатель, потому что не целую задницу де Голля?
– Я всего лишь хотела, чтобы ты услышал его точку зрения.
Внезапно он смотрит на Николь Виньи, словно видит ее в первый раз.
– Николь… ты кто?
– Тони, ради бога. Что ты хочешь сказать?
– Твои контакты в министерствах, в армии, в Германии, с приближенными де Голля…
– Я знакома со многими, это верно.
– Но есть что-то еще, ведь так?
За несколько недель до этой встречи ему пришлось услышать один комментарий, который он тогда воспринял как шутку, но теперь так не думает. В одном кружке некий человек, работавший во французском посольстве в Вашингтоне несколько лет назад, заявил, что Николь Виньи в действительности вовсе не Николь Виньи. И прибавил кое-что еще: работает на американские секретные службы.
– Тони, мне кажется, ты не в себе. Лучше вернуться к этому разговору завтра.
Николь разворачивается, собираясь уйти.
– Николь! Я по горло сыт недомолвками. Если ты сейчас уйдешь, больше не возвращайся.
Она в упор глядит на него.
– Чего ты добиваешься?
– Чтобы ты сказала мне правду. Твое настоящее имя – Николь?
Самая решительная женщина, которую он когда-либо знал, мгновение колеблется.
– Ты несправедлив, – говорит она. Разворачивается и выходит из отеля.
Он опустошен. Чувствует, что его предали. Ведь он всегда безраздельно доверял Николь, или как там ее зовут. Теперь он уже не знает, правда ли она что-то к нему чувствовала и искренне ли интересовалась его книгами, или это был способ получить еще один источник информации. Разочарование в Николь еще глубже погружает его в одиночество.
Он совсем не говорит по-английски и упрямо отказывается выучить хотя бы слово, потому что боится испортить свой французский, на котором пишет. Но диаспора французских эмигрантов многочисленна и к тому же богата. И она испытывает необходимость развлекаться, желает потерять чувствительность, чтобы забыть то, что оставлено позади. Пригласившие его люди устраивают банкеты и литературные вечера в честь этого человека, такого экстравагантного и забавного. Им невдомек, что ему нужно говорить, жестикулировать, вдруг начинать петь, показывать фокусы… все что угодно, лишь бы не наступала тишина, лишь бы не ощутить вокруг себя безмерную пустоту.
На одном из таких вечеров, на которых он спасается, к нему подходит журналистка, на десять лет моложе его, с прямыми светлыми волосами и глазами цвета летнего неба. Зовут ее Сильвия Гамильтон. Она превосходно говорит по-французски и ощущает внезапное притяжение к этому мужчине, полному загадок и сюрпризов. И он – в очередной раз – позволяет себя любить. Он не знает, влюблен ли сам в Сильвию Гамильтон, но делает вид, что это так. Тони любит любовь.
Его связь с Сильвией Гамильтон вновь заставляет его думать о Лулу, хоть он и не желает этого, хоть уже давно похоронил свои воспоминания.
Известия о ней его настигают. Порой приходится услышать разговор, в котором кто-то упоминает ее имя, а он изображает нейтрально-вежливый, почти скучающий интерес, однако не упускает ни единой детали. Кто-то говорит, что она снова вышла замуж, что меняет любовников чаще, чем содержимое гардероба. А еще – что она начала карьеру подающей немалые надежды писательницы.
Все эти годы он пытался понять, почему Лулу заводила стольких обманувших ее ожидания любовников и отвергла того единственного, который никогда ее не обманывал. Он припоминает, что однажды ночью поделился своими тягостными размышлениями со стариной Мермозом, когда оба они сидели в кабаке на Монмартре, пропахшем старыми газетами и абсентом, и его друг в ответ разразился своим знаменитым хохотом, от которого сотрясаются потолочные балки: «Да ты с ума сошел! Хочешь превратить любовь в докторскую диссертацию!»
Никакая диссертация не работала и в его отношениях с Консуэло. Быть может, потому, что встретились они слишком поздно – оба уже вышли из того возраста, когда запускают воздушных змеев.
Как только приходит новость о том, что Франция прекращает сообщение посредством трансатлантических лайнеров, Тони сразу же начинает о ней беспокоиться. Она живет на какой-то вилле на юге Франции с группой художников, по крайней мере, так она этих людей называет. Один из них – любовник Консуэло. Он даже и ревности уже не ощущает, скорее – жалость: ей постоянно необходимо быть предметом обожания и ощущать себя самым ярким цветком в саду. Они с ней не так уж сильно отличаются друг от друга: оба нуждаются в любви, но сами не способны к постоянству. Оба слишком любят любовь, чтобы не бегать за ней с сачком для ловли бабочек то в горку, то с горки. И оба обманываются: чем быстрее бегут за ней, стремясь поймать, тем больше она от них убегает. Эйнштейн, без сомнения, объяснил бы это законами магнетизма, поскольку то, что притягивает, в то же время и отталкивает. Чистая физика. Проклятая физика!
Работник крошечного почтового и телеграфного отделения отеля «Ритц» – щуплый человек с такими длинными усами, что их концы заворачиваются в трубку, как ковер. Тони отбивает телеграмму Консуэло. Потом еще одну. А на следующий день – еще. Он настойчиво велит ей, советует ей, умоляет ее… подняться на борт последнего корабля, который отправится из Бретани. В одних телеграммах говорит, что скучает по ней. В других – предупреждает, что в Нью-Йорке он должен сконцентрироваться на писательстве и им придется жить по отдельности.
Однажды утром, на рассвете, как раз когда он лег наконец в постель после ночи, проведенной за редактурой нового романа, где речь идет о разведывательном полете над Аррасом в дни, предшествующие военной катастрофе, в его номере звонит телефон. Раздосадованный, он берет трубку, и человек с рецепции отеля говорит, что не стали бы его беспокоить, если бы речь не шла о звонке из Европы с оплатой за счет адресата, и звонит графиня де Сент-Экзюпери.
Тони одним прыжком выскакивает из постели.
– Консуэло! В Нью-Йорке шесть часов утра!
– В Нью-Йорке всегда претендуют на экстравагантность.
Она умеет рассмешить.
– Консуэло, тебе немедленно нужно ехать сюда! Не будет больше ни виз, ни кораблей.
– После того как я неделями не получаю от тебя ни весточки, теперь ты хочешь, чтобы я все бросила и прибежала к тебе? Что с тобой случилось, Папуас? Ты заболел?
– Черт возьми, Консуэло! Все гораздо серьезнее.
– Так ты что, хочешь, чтобы мы снова съехались?
– Я разве об этом говорил?
– Уж и не знаю! Ты столько всего разного говоришь, что всего и не упомнишь! Вчера я закончила пугало в виде арлекина, по мотивам Пикассо. Ты будешь просто в восторге!
– Консуэло, ты же знаешь, что я тебя люблю, но не хочу жить под одной крышей с тобой и твоими друзьями.
– Тебе никогда не нравились мои друзья.
– Я тоже им не нравлюсь.
– А если я приеду в Нью-Йорк, где мне жить?
– Подыщу тебе комнату в том же отеле.