Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 94)
– Стрелок, приготовиться.
– Готов, капитан.
И снова пантомима. Постановка на сцене провинциального театра о войне была бы более правдоподобной, чем сама война. Они бы предъявили свой пулемет самолета-разведчика с фотоаппаратом как нечто, что может как-то помочь в бою с истребителем, вооруженным до зубов. Даже один истребитель является для них противником, которому невозможно противостоять, с их-то игрушечным орудием. Но их шесть!
Тони не то чтобы испуган, он скорее раздражен этим таким несвоевременным появлением истребителей – как раз тогда, когда у него приморожена педаль. Ему совсем не нравится это нагромождение пагубных случайностей по воле капризной судьбы.
Давит на застрявшую педаль. Не поддается. Им придется продолжать держаться прямо на солнце. Он не может в точности оценить, на каком расстоянии от него находятся истребители, но у них пока есть преимущество: сами они летят на тысячу метров выше, чем те. Подъем на скорости заставит их карабкаться вверх, а это замедляет движение.
– Дистанция, Дютертр.
– Стабильна, капитан.
Они идут на пределе мощности двигателя. Стрелка индикатора оборотов – в красной зоне. Истребители лезут вверх.
– Дистанция, Дютертр.
– Э… да. Слегка увеличилась!
Полкилометра – расстояние микроскопическое, но, когда отсчитывается по вертикали, становится ключевым.
Тони стискивает зубы и шепотом подбадривает самолет, словно чистокровного скакуна. Скорость они держат.
– Отстали, капитан!
В голосе Дютертра звенит мальчишеский восторг. Он не задумывается о том, что их отпустили, потому что те уверены, что через несколько миль они попадут в зону действия следующего патруля. Тони никакой эйфории не ощущает, сказать правду, его прошиб пот, хотя за пределами его костюма температура минус сорок. Его так тошнит, что эта тошнота вот-вот лишит его сознания и они свалятся в пике. Он хмурит брови. Теперь уже он борется не с самолетами Люфтваффе, а с самим собой.
– Капитан…
Дютертр удивляется тому, что тот молчит. Через ларингофон голос доходит словно со дна моря.
– Я здесь, Дютертр.
– Уверен в этом.
Тони улыбается. Ни орден Почетного легиона, ни награды Академии не значат ничего: именно эти три слова кажутся ему самой большой похвалой, какую он когда-либо слышал в свой адрес.
– Дорогой Дютертр, мы прибываем в Аррас.
– Хорошо, мой капитан.
Он хочет снизить обороты, так как подобная нагрузка грозит двигателям поломкой, но ключ газа замерз, и повернуть его, чтобы уменьшить увеличенную на данный момент подачу топлива, он не может. Они летят со скоростью более восьмисот километров в час. И вновь его не столько мучает беспокойство, что моторы начнут чихать, сколько разъедает раздражение от того, что ключи подачи топлива не работают.
Это ж надо: строят самолеты для полета на высоте в десять тысяч метров, и никто не подумал, что на такой высоте детали смерзаются и становятся ни на что не годными!
Его выводят из себя беспечность, небрежность, леность инженеров, раскуривающих свои сигары, в то время как три жизни его экипажа стекают в сточную канаву по причине их некомпетентности.
Ему вовсе не нужно заглядывать в документы высшего французского командования, помеченные грифом «секретно». В эту самую секунду, пытаясь повернуть примерзший ключ, он нисколько не сомневается в том, что эта война проиграна. Если ключ подачи топлива летящего над Европой самолета не поворачивается в тот момент, когда должен повернуться, то страна приговорена к поражению.
Его собственная злость рождает в нем некую силу, которой не было, и он опять нажимает на ключ, который наконец уступает. От приложенных усилий он обливается потом. Режим работы двигателей становится более спокойным. Над Аррасом они начинают снижение – к цели.
С земли их встречают какие-то искры, они быстро поднимаются им навстречу. Это трассирующие пули. Внезапно начинается праздничный фейерверк маленьких вспышек в воздухе. Жестяной перестук означает, что есть попадания по фюзеляжу. Этот залп позади, но начинается другой. Дютертр расчехляет камеру, и они начинают свою контратаку. Немцы пускают в них взрывающиеся снаряды, а они им в ответ – вспышки фотокамеры. Даже Дон Кихот не был снаряжен так худо, когда бросался в атаку на ветряные мельницы. Пули свистят со всех сторон, некоторые попадают в самолет, но ни одна – в топливный бак.
– Еще минутку, мой капитан.
Тони пожимает плечами. Он выплясывает фортели между этими смертоносными ракетами без каких-либо особых страданий, потому что от него здесь, собственно, ничего не зависит. В очередной раз – рулетка судьбы. Красное, нечетное, и – поехали. Он поставил фишку на стол, а остальное уже не его ума дело.
– Тридцать секунд, мой капитан.
Он слышит в наушниках вздох. Это стрелок.
– Убрио…
– Да, капитан?
– Вы женаты?
– Еще нет, мой капитан. Моя невеста ждет меня – сыграем свадьбу, когда вернусь.
– Как ее зовут?
– Софи.
– Дютертр…
– В вашем распоряжении, мой капитан.
– Кончайте уже. Софи ждет.
– Да, мой капитан. Последний… Готово!
– Возвращаемся.
Еще два попадания в фюзеляж самолета, но они уходят наверх. На обратном пути каким-то чудом не встречаются ни с одним роем ос. Может, полетели на базу заправиться. Порой рулетка судьбы может сыграть просто великолепно.
Они садятся в Орконте и, катясь по полосе, видят, как из своего домика выходит майор Альяс. Такой прямой на летном поле, он ждет, пока Тони с трудом, неуклюже из-за затекшего тела, спускается по трапу самолета.
– Капитан Сент-Экзюпери, вы победили!
У него все болит, он совсем без сил.
– Победил, говорите?
Они вернулись, это да, вернулись на самолете, истыканном дырками от снарядов, и с заказанными фотоснимками. Но гордости что-то не ощущается. Их долг – защищаться от врага, желающего превратить Францию в подиум, по которому пройдут парадом эти белокурые психопаты, однако война представляется ему неимоверных размеров недоразумением.
Глава 84. Лиссабон, 1941 год
Лиссабон – город, в котором пахнет солью и чайками. А еще – бегством. Он в столице Португалии, дожидается корабля, что увезет его в Соединенные Штаты, на чем так настаивали американские издатели.
Тони курит сигарету на берегу Атлантического океана. У его ног – целое кладбище окурков. Сел он здесь в середине дня, теперь же солнце уже на закате.
Через несколько дней после вылета в Аррас немцы перешли в наступление и половодьем затопили страну. Действующее правительство под председательством Петена, расположившись в курортном городке Виши, капитулировало перед Германией. Им едва хватило времени спасти бо́льшую часть самолетов, перегнав их в Алжир, на другой берег Средиземного моря, куда не дотянутся лапы нацистов.
Отступление – горький кусок, но он считает, что другого возможного выхода не оставалось. Тех, кто впадал в полное отчаяние в Алжире, наводненном хаотичной беготней обезглавленных куриц во французских мундирах, он пытался утешить аргументом о том, что так они хотя бы смогут перегруппироваться и контратаковать. При попытке затормозить лавину наступления гусеницы немецких танков подмяли бы под себя все. Третий рейх получил бы их самолеты и, следовательно, стал бы еще сильнее.
Странно себя чувствуешь, когда пытаешься убедить остальных с помощью безупречной аргументации, не способной убедить и тебя самого. Франция отдана волкам на растерзанье.
Отчаяние – тяжелая гиря, привязанная к ногам. Генерал де Голль продолжает грезить о той непобедимой, способной в одиночку разгромить нацистов Франции, что существует лишь в его националистических грезах, но теперь и он убежден в том, что изменить ход войны сможет только вступление в нее Соединенных Штатов.
Тони чувствует себя ужасно, погрузившись в размышления, что за те немногие часы распада, отступления и смятения они потеряли собственную страну, поглощенную зловещей, покрытой свастиками Европой. Однако в ту минуту, когда он сидит лицом к океану в разгрузочной зоне портовых причалов Лиссабона, эта потеря кажется ему не столь значительной на фоне полученной им новости, испепелившей все его нутро. В конце концов, страны не более чем условность, игрушки больших детей, жадных и дурно воспитанных: не желая делиться, они проводят на карте разграничительные линии. Сегодня утром он получил телеграмму – смятая, она лежит теперь в кармане. Телеграмма, ударившая с такой силой, что потеря страны показалась мелочью: он потерял целый мир.
Он снова перечитывает текст, словно надеясь, что как-то не так его понял, что все это ужасное недоразумение. В телеграмме сказано, что «Фарман 220», совершавший полет курсом на Сирию и пилотируемый Анри Гийоме, был сбит итальянскими истребителями над Средиземным морем. Высшее командование подтвердило его гибель. Ни останков самолета, ни тел пилотов не обнаружено.
Он смотрит, как колышется океан. Возможно, это он сам колышется. Неяркое осеннее солнце отсвечивает на поверхности, а свежий бриз раздувает облака, похожие на туго надутые паруса невидимых кораблей. Здесь красиво, но ему это место кажется ужасным. Все кажется каким-то недоразумением: и то, что трамваи, как и прежде, с веселым звоном уличных музыкантов проезжают перекрестки, и то, что баркасы, привязанные к деревянным сваям, покачиваются на волнах, и то, что люди все так же невозмутимо гуляют по набережной. Отвратительным недоразумением. Он хочет подняться, но ноги не держат.