Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 89)

В эту секунду она променяла бы все звуки планеты на одно молчаливое объятие Тони. Она уже хорошо знает, что он эгоистичен, непостоянен и капризен, как ребенок, однако возможно, именно оттого-то она и любит его, как ребенка, которого ей так бы хотелось иметь, но которого у нее никогда не будет из-за болезни, перенесенной в отрочестве. Об этом она никому и никогда не рассказывает, потому что считает, что рассказывать людям грустные истории – проявление невоспитанности.

И не может понять, почему, когда они с Папуасом живут вместе, все немедленно разлаживается, и, напротив, когда он далеко, она так по нему скучает.

Тобогган подходит к ней сзади и объявляет, что она просто чудо. И легонько целует ее в шею – ей становится щекотно, и Консуэло смеется. Смех – вот что ей нужно. Смех – это способ смотреть на мир, не обращая взгляд в сумрак внутри себя. Она протягивает другой фужер, чтобы кто-нибудь налил ей пунша, и хохочет еще громче.

А Тони тоже уезжает, он едет в Германию, чтобы написать серию заказанных ему статей.

Получить разрешение на въезд в Германию в эти дни наивысшего напряжения кажется невозможным, но благодаря связям Николь им удается получить разрешение за пару дней; они садятся в его машину и отправляются в соседнюю страну. Николь – прекрасная белокурая незнакомка. Есть в ней что-то такое, чего он никогда не может понять, какая-то закрытая на замок дверца, где хранятся ее секреты.

– Николь… как ты можешь знать столько важных людей в Германии?

– У меня есть знакомства даже в аду.

Они нанесли визиты в роскошные дома ее друзей, совершили прогулку во взятом напрокат самолете, за штурвалом которого сидел он сам, и с тревогой понаблюдали за бешеной активностью страны, явно готовящейся к событиям огромных масштабов. Германия это отрицает, но она разбухает в самом центре континента и отбрасывает на Европу угрожающую тень.

Вернувшись в Париж, он видит, как ездят по улицам те же автомобили и те же трамваи. Над террасами на проспектах все так же вьется дым сигар, а на столиках все так же стоят стаканы с оранжиной и стеклянные сифоны с блестящими попугайскими клювами. Мужчины в фетровых шляпах читают газеты, перед ними – чашки кофе. Чистильщики обуви носят свои деревянные ящики на ручке в форме подошвы ботинка. Город кажется таким же, но он другой. Разговоры эмоциональнее; влюбленные, что прощаются на углу, делают это с большей торопливостью; регулировщики движения машут жезлом с бо́льшим нетерпением. Открыто о войне никто не говорит, но угроза носится в воздухе как вирус гриппа. В Париже все кашляют.

Несколько недель назад премьер-министр Франции Эдуар Даладье вместе с английским премьер-министром Чемберленом в Мюнхене принял участие в переговорах с канцлером Германии Адольфом Гитлером. Этот человек, незначительный вплоть до размера своих усов, отбрасывает на Европу ужасающую тень. Он пожелал присоединить к Германии Судетскую область, принадлежащую Чехословакии, на том основании, что большинство населения там говорит по-немецки. Гитлер не просит, он требует. Газеты назвали подписанный там документ «мюнхенским договором», но это не договор, это капитуляция.

Когда Даладье приземлился в парижском аэропорту, у терминала его ждала толпа, встречавшая его аплодисментами и здравицами, ведь люди думали, что их премьер-министру удалось избежать войны. Никто не хотел поверить в то, что все и так знают: если голодному волку бросишь ребро барашка, то его ты не насытишь, а единственное, чего добьешься, так это покажешь ему дорогу на скотный двор.

Николь – его главная опора в то время, когда обстановка в стране напряжена, а отношения с Консуэло разрушены. Никакого плана действий нет. Николь вовсе не планирует разводиться с мужем, хотя они уже давно и по взаимному согласию живут раздельно. Разводы дороги, а буржуа – люди практичные.

Вдвоем с Тони они ходят ужинать в роскошные рестораны, берутся за руки, когда их не видят, она с восхищением слушает, когда он читает ей написанное, они то смеются, то занимаются сексом. Похоже на любовь, но это игра. Игра, в которую нужно продолжать играть, чтобы не стариться.

Начинает накрапывать дождик, когда он шагает по левому берегу Сены и слушает новости, которые выкрикивает разносчик газет, пряча свежую пачку от дождя под курткой. Германия объявила войну Польше. Всего полгода назад войска Гитлера вошли в Прагу, как на прогулке, поскольку Великобритания и Франция ничего не предприняли. Завоевание Чехословакии обернулось парадом. Гитлер и дальше хочет маршировать на параде. Гусеницы его танков и перестук сапог его солдат не остановятся, пока не раздавят всю Европу.

Тони возвращается домой под дождем, промокнув до нитки. Небрежно бросает ключи на столик в прихожей и замечает на полу, под дверью, конверт. На нем официальные штампы. Он ждет это письмо с того самого дня, когда увидел в Германии огромное количество выстроенных рядами на аэродромах истребителей. Они стоят под открытым небом, потому что в ангары не помещаются, но никто не производит самолетов больше, чем влезает в ангары, если не собирается пустить их в дело.

Война просочилась в его дом в щелку под входной дверью. Письмом ему сообщают, что он мобилизован и через неделю должен явиться в офицерской форме в резервную часть на военный аэродром Тулуза-Франкасаль.

Глава 81. Тулуза, 1939 год

С момента объявления Польше войны всего неделя понадобилась немцам, чтобы встать у ворот Варшавы. Хватило лишь дуновения, чтобы они были повержены.

Тони курит и марает бумагу, сидя в номере «Гранд-отеля», где разместили офицеров. Он всегда любил Тулузу, но теперь он заперт в этом городе как в клетке. Врачи медицинской комиссии отказались допустить его к строевой службе. Почти сорок лет, левое плечо наполовину парализовано, лишний вес. Ему сообщили, что звание у него – капитан, но его место на этой войне – за письменным столом. Он требовал отправить его на фронт, сражаться в первых рядах, защищая свободу. Негодовал, вопил, бил кулаком по столам, заставляя подпрыгивать фонендоскопы. Впечатлить докторов ему не удалось.

Его направили в Тулузу летным инструктором в резервную часть.

Словно зверь в клетке, мечется он по комнате. Отбрасывает выкуренные наполовину сигареты и закуривает другие. Напишет пару строчек – и рвет бумагу. В шестой или седьмой раз высовывается из окна. В нетерпении глядит на часы – Николь опаздывает. Уже несколько недель он ее не видел. Не в силах унять нервы, спускается в холл – встречать. Брюки и гимнастерка на нем военные, а сверху – шерстяной домашний пиджак. Не по уставу, но ему все равно. В холле постоянно толкутся люди, но и на это плевать: эта его тайная связь – наименее тайная связь во всей Франции.

И вот появляется она – с элегантной шапочкой на голове, в приталенном пальто с норковыми манжетами. От ее вида его захлестывает волна ликования, а Николь улыбается ему – с нежностью, припасенной исключительно для него.

– Как поживаешь, Тони? Пишешь?

Он кокетливо улыбается, шрам на подбородке кривится.

– Почему ты вечно спрашиваешь, пишу ли я? Хочешь стать моим издателем?

– Если ты пишешь, я знаю, что с тобой все в порядке. Когда ты в унынии, ты не пишешь.

– Сейчас я не в унынии, я в ярости. Ты должна мне помочь.

– Пригласи меня на рюмочку хереса.

Николь, то ли ужасаясь, то ли забавляясь, осматривает бардак в его номере. Она уже знает, что Тони не может не превратить свое рабочее пространство в свинарник. Повсюду разбросаны листы бумаги: они лежат на диване, на кровати, даже в туалете. Меньше всего бумаг как раз на письменном столе, усеянном другими предметами: солнечные очки, электробритва, книги по аэронавтике, шарф, старые газеты, пара грязных чашек и даже флейта.

Тони освобождает для нее кресло.

– Николь, ты должна вытащить меня отсюда.

– Из этого притона? Похоже, здесь ты как раз в своей тарелке.

– Я говорю серьезно. Мне нужно назначение за пределами Тулузы.

– Тебе предлагали работу в отделе пропаганды министерства, а ты послал их лесом.

– Пропаганда? Да не могу я этим заниматься!

– Но это очень важная работа: рассказывать, как велика опасность нацизма, призывать записываться в армию – защищать свободу.

– Черт подери! Конечно, важная! Но как я могу призывать других биться за Францию, когда сам сижу в кабинете в тылу, попивая херес и покуривая сигары? Не хочу я оказаться вместе с теми умниками, которых сохраняют в кладовке как банки с вареньем. Ты должна мне помочь, чтобы меня перевели в боевую часть. Не могу я здесь сидеть сложа руки.

– Но ты же не сидишь сложа руки! Ты учишь молодых.

Тони хватается за лоб рукой, в которой нет сигареты. У него снова мигрень – мигрени после катастрофы в Никарагуа стали частыми.

– Учить – это и правда дело хорошее, но не мое. Я летчик. И не могу допустить, чтобы молодежь рисковала жизнью, защищая всех нас, а я, значит, буду картинки мелом на доске рисовать.

– Но ты же писал, что уже подал рапорты и тебе было отказано.

– Ну да, можешь себе представить? Инстанции, документы, пояснительные записки… Я прошу о том, чтобы меня отпустили на фронт воевать за свою страну, а мне говорят – формуляр заполни. Война отменяет все, кроме бюрократии. А потом мне в ответ присылают бумагу за подписью вице-секретаря, что мое ходатайство отклонено. Идиоты! Что тебе стоит, ты же много кого знаешь в министерстве вооруженных сил! Раньше я никогда не просил тебя об одолжении, а теперь – прошу.