Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 88)

Аппарат разваливается на куски, а пилота срочно отправляют в госпиталь. Восемь переломов и одна тяжелая рана руки. До комы дело не доходит, однако рана на руке через пару дней воспаляется, причем очень сильно. Врачи принимают решение: необходима ампутация.

Тони отказывается. Без сил, со своим весьма ограниченным испанским он пытается отказаться. Однако врачи другого выхода не видят.

Утром на этаже зазвучали громкие голоса. Один из них, очень знакомый, спорит на испанском. Консуэло, как смерч, врывается в палату, а за ней – две медсестры. Они пытались убедить ее в том, что доктор не может прийти прямо сейчас, что он на обходе в другом корпусе. Тони понимает не больше половины из того, что она там говорит, но она использует свой титул графини де Сент-Экзюпери и к тому же делает это так горделиво, что обе сестрички вынуждены пробормотать извинения.

У Тони сломана челюсть, но он все-таки улыбается.

– Консуэло, не пугай ты их. Они хорошие девочки. И ухаживают за мной хорошо.

– Ты всегда только о девочках и думаешь! Я-то думала, что ты умираешь!

– Но я же тебе сообщил в той телеграмме, которую надиктовал, что моей жизни уже ничто не угрожает…

– А с каких это пор ты говоришь одну голую правду?

Приводить разумные доводы в споре с Консуэло – это как тушить пожар при помощи лейки. Не стоит трудов. К тому же говорить больно – челюсть болит.

– Консуэло, скажи врачу, что я не позволю им отнять мою руку.

– А с какой стати им это делать?

– Говорят, что воспаление не ослабевает и что это может привести к заражению крови.

– Что ж, дорогой, однорукие знаменитости тоже бывают. Хотя и в самом деле ничего приятного здесь нет.

– Речь вовсе не о том, приятно это или нет! Как я буду летать и писать без руки?

– Вечно ты думаешь только о себе!

Входит врач, и Консуэло представляется. Не дает ему ни шанса открыть рот. Объявляет, что ее муж известный писатель, в Париже – знаменитость.

– Вы никак не можете лишить Францию его пера – одного из самых славных.

– Но, сеньора, инфекция…

– Дайте ему пенициллин.

– Не сработало…

– Тогда делайте ему растирания из теплого масла папайи с шалфеем и прочитайте десять раз «Отче наш». Моя бабушка именно так вылечила мою тетку, которая попала под телегу.

– Сеньора, я врач.

– В таком случае лечите его!

Доктор считает за лучшее сказать, что его ожидают еще несколько родственников пациентов и что он вернется чуть позже.

– Консуэло, ты его до смерти напугала! – говорит Тони, смеясь на своей койке.

– Единственный способ не дать врачу на себя наседать – это перещеголять его в этом самому.

Консуэло проводит несколько дней возле постели мужа, переломы которого заживают, а вот с рукой все хуже и хуже. Наступает утро, когда она говорит ему, что не выносит запаха этой больницы и поедет навестить семью в Сальвадоре, а он, когда поправится, пусть приезжает к ней. С той же головокружительной скоростью, с какой появилась, она его покидает. Консуэло не способна долго находиться на одном и том же месте. Она как подсолнух: если замрет на месте – увянет.

Тони просит, чтобы ему в палату принесли телефон и телефонирует в дом Виньи. И просит Николь, чтобы она прояснила ситуацию с его страховкой, купленной им перед вылетом, потому что в Манагуа его не понимают. Она записывает данные, и спустя двое суток к нему приезжает французский врач, который советует переехать для лечения в Соединенные Штаты. Понадобятся еще несколько недель разного рода действий для улаживания формальностей, но в конце концов страховая компания берет на себя все расходы. В больнице все вздыхают с облегчением, избавившись от такого проблемного пациента, который не хочет ложиться на операцию и готов из упрямства погибнуть. Его загружают на регулярный авиарейс в Нью-Йорк.

Плечо у него зажило, но уже больше никогда он не сможет поднимать руку выше головы. Кружится голова, сильно беспокоит кисть руки. После приземления самолета служащий авиакомпании помогает ему усесться в инвалидное кресло на колесиках и везет его в зал прибытия.

Там его ждет сюрприз. Его встречает Николь собственной персоной. На ней по последней нью-йоркской моде широкая юбка с геометрическим рисунком, словно она живет в этом городе месяцами, черный обтягивающий джемпер и элегантное золотое колье на стройной шее. Она с трогательной озабоченностью рассматривает швы на его челюсти, забинтованную руку и хромающую походку.

– Как ты себя чувствуешь?

– Счастливым – я вижу тебя.

Поездка из аэропорта в Нью-Йорк производит эффект фокуса. После печальных пустынных пространств вдруг из ничего вырастает лес небоскребов. Ему кажется, что люди здесь не столь ухожены, как в Париже, встречаются даже мужчины без шляпы на голове. Улицы какие-то нервные, с бесконечным потоком желтых такси, троллейбусов и мальчишек, выкрикивающих заголовки новостей из газет, пачки которых они носят под мышкой. По какой-то причине, которую он так никогда и не сможет понять, над канализационными люками поднимается пар, придающий дополнительное впечатление нереальности и туманной дымки этому бесконечному мельтешению людей и машин.

Когда они доезжают до квартиры на элегантной улице, расположенной за Музеем естественной истории, их встречает консьерж, облаченный в нелепый, гранатового цвета костюм и фуражку, с украшениями в виде невероятных размеров золотых адмиральских галунов несуществующей армады.

– Страховая компания вообще-то решила поселить тебя в Бруклине, – поясняет Николь, раздвигая в стороны шторы на огромном окне, – но я своим фирменным способом заставила их изменить это решение. Кто не жил на Манхэттене – тот не бывал в Нью-Йорке.

– Каким таким способом ты смогла заставить их передумать?

Она прикладывает пальчик к его губам, словно он непослушный ученик, которого нужно утихомирить.

Американские врачи тоже считают, что руку нужно ампутировать. Но он продолжает настаивать: руку отнять не позволит. В конце концов делают пункцию, выкачивают огромное количество гноя, и рана наконец-то начинает затягиваться. Выздоровление займет еще несколько недель, в течение которых ему каждый день предстоит ходить на реабилитационные процедуры. Николь от него не отходит. В отличие от Консуэло, это женщина в высшей степени организованная и эффективная, отлично приспособленная для решения разного рода практических задач. Богатство ее также этому в немалой степени способствует. Она комбинирует утренние часы шопинга с вечерними, когда вместе с Тони она отправляется в элегантные кофейни, где вслух переводит для него местные газеты.

С того адреса в Сан-Сальвадоре, который ему оставила Консуэло, письма нераспечатанными возвращаются обратно. В парижской квартире после многократных и безуспешных звонков трубку однажды снимает женщина, которая приходит туда убираться, и сообщает, что в доме уже несколько недель никто не появлялся.

Его издатели в Соединенных Штатах проявили интерес к публикации его новой книги, и выплаченный ими щедрый аванс позволяет рассчитаться с кое-какими долгами и какое-то время продержаться на плаву. Появилась задумка: восстановить те истории, которые он всю жизнь рассказывал друзьям за ужином в «Двух Маго» или «Брассери Липп», и сделать из них книгу.

Это истории о разных приключениях, о небе и дружбе, уже столько лет путешествующие в его карманах, что, когда он их оттуда достает, они уже созрели.

Глава 80. Париж, 1938 год

После своего долгого отсутствия он возвращается во Францию. Вот уже два месяца у него нет никаких известий о Консуэло. В почтовом ящике он находит письмо, в котором она объясняет, что не знала, как с ним связаться, и поскольку ей одиноко, то она едет пожить какое-то время в загородный дом Тобоггана.

Этого пачкуна!

Он шлет ей пару телеграмм, и наконец-то как-то вечером она звонит по телефону, чрезвычайно расстроенная гибелью кота, которого прикармливала.

– Он каждый вечер приходил к нам на крыльцо – пил молоко из блюдечка, которое я для него выносила!

– Консуэло, мы с тобой уже больше двух месяцев не виделись, а единственное, что тебя волнует, это приблудная кошка?

– Папуас, ты никогда не любил животных.

Он оставляет эту тему – обсуждать невозможно.

В телефонной трубке фоном звучит шум вечеринки, и они почти не могут друг друга понять – они друг друга так толком и не поняли за все эти годы.

Когда Консуэло вешает трубку и открывает дверь кабинета, то как будто ныряет в бассейн с бурлящей водой: продвигается по гостиной в клубах дыма, в грохоте импровизации на фортепьяно в четыре руки двух приятелей Тобоггана, среди громких голосов и взрывов хохота.

Юная скульпторша с сумасбродными идеями в голове подбегает к ней и настойчиво тянет за рукав, чтобы сообщить, что она намеревается удивить весь Париж своим проектом: превратить обелиск на площади Согласия в гигантский карандаш. Консуэло, очень серьезная, отвечает ей вопросом: а почему бы не превратить его в ацтекский тотем, и добавляет, что сама могла бы помочь с его раскраской. Скульпторша, с остекленевшими от избытка выпитого пунша глазами, тут же кричит, что идея просто блестящая, что это будет революция в мире искусства, и обнимает ее с такой благодарностью, словно та только что спасла ей жизнь.

Консуэло решает подойти к столу с напитками, чтобы догнать гостей. Прокладывает себе путь между веселыми и беззаботными разговорами. Когда она оказывается рядом, к ней оборачивается очень симпатичный молодой человек и театрально кланяется, словно принцессе, и это ее смешит. И она все еще смеется, когда добирается до чаши с пуншем, где плавают вконец захмелевшие фрукты, и, взглянув в выходящее в сад окно, видит, что уже стемнело. Присмотревшись, она замечает, что на фоне полной луны вырисовывается силуэт маленького самолета, в своей микроскопической хрупкости мгновенно мелькнувшего и исчезнувшего в ночи. И в эту секунду смех ее угасает, а из руки падает бокал с пуншем, рассыпаясь тысячей стеклянных брызг. Никто этого не замечает – там слишком шумно, чтобы кто-то хоть что-то заметил.