Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 66)

Парки аттракционов вызывают в нем странный винегрет чувств – бурное веселье пополам с печалью.

– Американские горки такие короткие! Взлетаешь и падаешь, пугаешься и хохочешь, и – раз, уже конец. Все так быстро кончается!

А еще там есть фотограф с большим самолетом из картона, в котором прорезаны выемки для лиц, так что получается, что как будто сидишь в его кабине.

– Давайте сфотографируемся в этом самолете!

Гийоме этим вечером не в настроении. Нужно признать, что он, человек, одолевший Анды, панически боится показаться смешным. И всем видом дает понять, что он против. Тони, обладатель тела столь крупных размеров, что в нем свободно помещается двое – застенчивый скромник и неуемный шут, начинает бегать вокруг него со сложенными крестом руками, как будто желая изобразить летящий самолет, и у него вылезает и свешивается галстук. Ноэль делает ласковый заговорщицкий жест. И тот соглашается, хотя бы только для того, чтобы его друг перестал выкидывать эти свои фокусы.

Тони видит взаимосвязь этой пары и не может не испытывать некой грусти. Он тоскует по Консуэло, которая отправилась в Европу уладить кое-какие дела. Или, скорее, тоскует по любви. Ему так не хватает той паутинки, что позволяет повиснуть и качаться в воздухе.

А Консуэло – его паутинка? Должна ею быть. Она чувственная, веселая, экстравагантная. Не какая-нибудь там унылая вдова! Она может быть изменчивой, фантазеркой, а еще – пленительно капризной. Он еще не знает, любит ли она его. А он? Он влюблен или это только его желание быть влюбленным? А разве есть разница? И Тони думает, что любовь сделана из чрезвычайно негибкого материала: перегнешь – сломается. Именно поэтому он не стал возражать, когда Консуэло сказала, что ей нужно ехать в Париж, чтобы оформить бумаги о наследстве. И не стал возражать даже тогда, когда она обронила что-то об одном претенденте на ее руку, оставшемся там, и что это тоже одно из дел, что ей нужно уладить. Он просил, чтобы она с ним не встречалась, чтобы отказала ему письмом. А она лишь расхохоталась, как будто он смешно пошутил. Конечно же, она с ним встретится.

А если между ними снова пробежит искра? Если их отношения возобновятся?

Ноэль видит, что он задумался.

– О чем это ты так напряженно думаешь?

– Да так, ерунда.

– Ерунда? Да у тебя лицо, как будто покойника отпевают.

Он немного краснеет.

– Думал о Консуэло.

– Замечательно!

– Думал о том, что она уехала во Францию. А там у нее вроде бы жених.

– Ой, только не говори, что ты ревнуешь!

– Ревную? – И он медлит, на пару секунд дольше, чем надо, задерживаясь с ответом себе самому. – Нет, нисколько!

Ноэль весело смеется.

– Ты это слышал, Анри? Говорит, что не ревнует, а как только вспомнил об этом женихе Консуэло, так сразу сделал кислую мину, словно уксуса хлебнул!

Тони, смутившись, предпочитает сменить тему:

– Мы разве не собирались сфотографироваться?

Втроем размещаются они за этим рисованным самолетом, и фотограф просит их не двигаться. Им не дано знать об одном парадоксе: этот вырезанный из картона самолет, самый никчемный из всех тех, в какие обоим пилотам приходилось садиться, унесет их дальше, чем любой другой. Полет в тот вечер в луна-парке, запечатленный на фотобумаге, пронесет их сквозь столетие, и эта фотография навсегда останется в истории.

Они кружатся на колесе обозрения, и Буэнос-Айрес открывается им в новом свете: в спускающихся сумерках они видят город, озаренный огнями уличных фонарей и цветными пятнами надписей из неоновых трубок, своим электрическим сиянием провозглашающих наступление эпохи удивительных технологических достижений. Тони и Ноэль уговаривают Гийоме прокатиться всем троим на карусели – на деревянных лошадках с белыми застывшими гривами и золотыми подковами, что покорно движутся то вверх, то вниз. Ноэль плотнее запахивает жакет – стало свежо. И они решают, что пора уходить. Почти у самого выхода Тони бежит назад, к киоску, покупает целую гору молочных конфеток в бумажном кульке и, с трудом удерживая его своими ручищами, возвращается с играющей на лице улыбкой. Ноэль многозначительно переводит взгляд на мужа.

Гийоме беспокойно поеживается в темном костюме. Тони глядит на них своими выпуклыми глазами непоседы-хамелеона. Они хотят ему что-то сказать, но не знают как.

– Тони, Мермоз на неделе прислал телеграмму. Он хочет, чтобы я вернулся во Францию и принял участие в испытаниях опытных образцов «Латекоэра». А сам он вовсю работает над новыми гидропланами для трансатлантических перелетов.

– Отличная новость! Ты же знаешь – не нравятся мне эти гидропланы с их лыжами, но Мермоз делает просто фантастическую работу.

Он смотрит на них с улыбкой, за которой не скрыться печали, совсем как дворники на ветровом стекле, что могут убрать воду, но не остановить дождь.

– Тогда… ты, Анри, вы… вы тоже едете?

Гийоме кивает.

– А ты остаешься самым большим начальником в Южной Америке. Впрочем, ты и так уже он и есть.

– Большим начальником… – огорченно вздыхает Тони. – Большой клоун – вот кто я. К чему мне быть начальником и зарабатывать тысячи франков, если я остаюсь один как перст?

– Консуэло скоро вернется, – утешает его Ноэль.

– А если не вернется?

Ноэль не перестает удивляться неспособности этих отважных мужчин разобраться в собственных чувствах. Ставит руки в боки и произносит таким тоном, словно бранится:

– В этом случае, говоря откровенно, придется тебе отправиться за ней.

Глава 59. Буэнос-Айрес, 1931 год

Вот уже несколько недель Тони с головой погружен в работу. Линия в Патагонию вошла в рабочий ритм, и есть уже летный состав пилотов, передающих друг другу почту, как эстафетную палочку, на перевалочных пунктах, летая на различных участках линии. Тони летит в Пуэрто-Сан-Хулиан, и там его встречает начальник аэродрома, сеньор Витоко, со своим фирменным обжигающе горячим мате. Поскольку Тони известно, что тот сладкоежка, он всегда привозит ему сладости, купленные в кондитерской на улице Коррьентес. А в Рио-Гальегос он обычно ужинает и ведет беседы с сеньором Эрасмо, членом «Рабочего профсоюза», мечтающим о победе анархизма. Иногда он долетает до Магелланова пролива, где озирает с неба спящие вулканы, и ему кажется, что летит он над какой-то другой планетой.

Но в воздухе носится что-то странное. Быть может, то, что лишает его покоя, – одиночество. У компании финансовые проблемы, и их блестящие проекты по расширению понемногу сворачиваются.

Тони много работает над романом о ночных полетах. Написал больше четырехсот страниц. Ему кажется, что слов там перебор. Словно пастух в Патагонии, он целыми часами прочесывает свой текст, выстригая лишнюю шерсть.

Архитектор бы из него не вышел. Он словно делает в доме ремонт, но не только убирает деревянные и кирпичные межкомнатные перегородки, а еще и рушит несущие стены и балки в конструкции романа. Однако ему все равно: литературу, просчитанную и взвешенную, как лекарство, он ненавидит. Жизнь беспорядочная и неистовая, а литература – одно из ее последствий.

Теперь он летает со связистом, потому что это уже стало правилом: рядом с пилотом должен быть радиотелеграфист, который постоянно передает координаты самолета и получает указания с пунктов контроля всех аэродромов, над которыми они пролетают. Полет теперь уже не такое одинокое дело, как раньше; и хотя рев моторов все равно не позволяет вести беседы, зато можно обмениваться записками, накорябанными второпях на маленьких листочках, что передаются из руки в руку: «Сан-Хулиан – мелкий дождь, ветер северо-запад, умеренный».

В своем романе он показывает вхождение самолета в ночь – с медлительностью баркаса, оставляющего позади портовые огни. Пилота едва подсвечивает слабый отблеск циферблатов на приборной доске. Он переводит взгляд вниз и с нежностью смотрит на далекие огоньки в каком-нибудь накрытом мглой поле, где как раз сейчас, наверное, к ужину накрывают скатертью столы. Для него каждая зажженная лампочка – домашний очаг.

Из каждых ста написанных страниц девяносто девять он уничтожает. Лишь одной выходит помилование, и то скорее из жалости, чем по заслугам. Ему кажется, что ни один настоящий писатель не может быть доволен тем суфле из слов, что он породил.

Однажды вечером, когда он занимается казнью страниц, раздается звонок в дверь, а когда он ее открывает, то перед ним высится башня из разноцветных шляпных картонок, поддерживаемая снизу двумя руками, которые с огромным трудом обеспечивают ей равновесие. Существо с ногами мужчины и телом из коробок произносит: «Добрый вечер!» – и входит в квартиру. Он ничего еще не успевает ответить, как появляется тележка, нагруженная чем-то, что может оказаться холстами или как минимум рамами, обернутыми в мешковину, однако того, кто ее толкает, не видно – видны только руки.

– Послушайте!

Он вынужден отпрыгнуть, чтобы не оказаться сбитым с ног тележкой, наполненной дорожными сумками до уровня головы.

– Но!..

И вновь ему приходится сделать шаг в сторону, потому что подъезжает еще одна, нагруженная ничуть не меньше, но на этот раз – чемоданами. Его изумление уступает место внезапному бешенству: он собирается ворваться в квартиру и потребовать объяснений у этих субъектов, спутавших его дом со складом, но тут в дверях появляется миниатюрная фигурка в соломенной шляпе с широченными полями.