Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 65)

Глава 57. Натал, 1930 год

На следующее утро, в то время пока Мермоз бреется, в туалетной комнате его гостиничного номера появляется посланник от губернатора. Он пришел познакомить его с составленной программой праздничных мероприятий, куда входят приемы и речи. Мермоз выражает сожаление, но говорит, что у него встреча с любимой женщиной в двухстах километрах отсюда и эту встречу отменить невозможно.

И отправляется встречать пакетбот «Мендоса», который, прежде чем отправится дальше, в Европу, заходит в Пернамбуко. Там он должен увидеться с Жильбертой: она на этом корабле плывет во Францию, чтобы заняться подготовкой свадьбы. И пока моряки с грузом сбегают по трапу на берег, высокий светловолосый европеец в костюме цвета маренго, при темном галстуке и с безупречно выбритыми щеками, решительно движется в противоположном направлении – на палубу.

Жильберта встречает его со слезами радости на глазах и крепко обнимает. Она такая маленькая, что полностью скрывается в его объятиях.

– Я так за тебя волновалась!

А он отвечает ей удивленным взглядом. Излучающая уверенность улыбка Мермоза призвана показать, что любые опасения не имели под собой оснований.

– Я есть хочу!

– Капитан приглашает нас за свой столик, пообедать. Хочет с тобой познакомиться.

– Тогда пойдем к капитану. Очистим судно от запасов провизии!

Корабль должен поднять якорь на следующее утро, и Жильберта вручает ему свой надушенный платочек.

С причала Мермоз машет ей ее же платочком.

– Когда доберешься до Франции, я уже буду там – встречать тебя!

Через два дня из Флорианополиса прилетает Виль и привозит сто пятьдесят килограммов собранной по всей линии корреспонденции с пунктом назначения «Франция».

Мермоз рвется вылететь немедленно. Горит желанием продемонстрировать, что еженедельная линия авиапочты между Америкой и Европой не только возможна, но и необходима. Легкий бриз развевает волосы. Бриз хочет о чем-то ему сказать, только он не слышит.

Баркас отбуксировал «Графа Де-ла-Волькс» за железнодорожный мост. Ветерок легкий, но боковой. Такой для взлета не годится, однако ждать перемены ветра можно днями. Гимье и Дабри на своих местах, а безоблачное небо, безупречно голубое, их как будто ждет. Мермоз поворачивает ключ зажигания, машина скользит по поверхности Потенжи, но не взлетает. Мермоз тянет за узду, но лошадь не встает на дыбы. А при увеличении скорости с грохотом отделяется левый поплавок.

Поплавок оперативно восстанавливают, и Мермоз намерен вновь приступить к взлету. И снова «Граф Де-ла-Волькс» разгоняется, но не поднимается в воздух. Без встречного ветра ему не на что опереться, не на что положить пять тонн своего веса.

Из Монтодрана приходит рекомендация специалиста по аэронавтике: нужно дождаться смены ветра. Но он не специалист. Он Жан Мермоз. И он пробует в третий раз, теперь против течения. И четвертый – развернувшись в другую сторону. Пятая попытка. Шестая… В два часа утра предпринимается восьмая попытка взлететь с воды, но она также не имеет успеха. Его проклятия несутся по всей линии. После восьми бесплодных попыток ему приходится дозаправить топливные баки и заняться осмотром машины.

Наутро без изменений, все тот же боковой ветер. Он пробует отбуксировать гидроплан в другую точку реки и снова, на полном газу, пытается взлететь. К полудню сделано уже шестнадцать попыток, но подняться в воздух им не удается. К рассвету разъяренный Мермоз дает отбой. Боковой ветерок, словно жестокий шутник, ерошит ему волосы.

На следующий день два члена экипажа завтракают в полном молчании. Более тридцати попыток, а ветер все тот же. Дабри и Гимье друг с другом уже переговорили. Они считают, что бесполезно продолжать биться головой о стену, упорствуя в стремлении взлететь при условиях – в чем они уже имели возможность убедиться, – при которых этот маневр невозможен и может привести к катастрофическим последствиям.

Двадцать дней в месяц здесь обычно дует южный ветер, который им и нужен, однако этот западный, едва заметный, практически неощутимый, снова тут как тут. Продолжаются попытки взлететь, и все без толку. При последней попытке сильный порыв ветра скоростью сто километров в час едва не опрокидывает гидроплан. На следующий день все, как в кошмарном сне, повторяется.

Он сидит на камне и не отрывает взгляда от спокойно текущей воды, которую уже успел возненавидеть. И даже не слышит, как подъезжает машина и к нему подходит человек с телеграммой из центрального офиса. Месье Дора имеет сообщить, что пятьдесят три попытки – это уже слишком. Что они не могут откладывать отправку почты и что ему следует загрузить мешки на борт первого же корабля, идущего в Европу.

Служащий ожидает дальнейших инструкций, но так их и не получает. Мермоз, уйдя в себя, глядит на облака над бесстрастными кронами деревьев. Телеграмма зажата двумя пальцами, и он внимательно ее разглядывает. Сначала – со злостью, а потом – с любопытством. Прямоугольный листок бумаги нервно трепещет на ветру. На ветру? Мермоз поворачивает лицо навстречу ветру. Ветер сменился – он южный!

Он поднимается и громко кричит:

– Гимье, Дабри… по местам!

Мермоз заводит мотор, набирает скорость, и «Граф Де-ла-Волькс», заскользив по спокойной глади лагуны, легко, без видимых усилий, поднимается над водой.

Ночью идет дождь, снаружи – беспросветная тьма. Гимье – их уши, он получает сигналы с различных точек контроля, на нем навигация. Дабри – их глаза, он производит расчеты, определяя местоположение самолета, и прокладывает курс, записывая его на листочках, которые передает Мермозу. Несколько часов тряски из-за неблагоприятных атмосферных явлений. На ветровое стекло падает сперва дождь, потом град. А еще несколько капель масла, и Мермоз делает для себя зарубку в памяти: просить, чтобы не переливали в бачок масла – плещет через край. Сам он ничего не может видеть в окружающей их черной мгле, но на приборной доске стрелки пребывают в спокойствии, и в музыке мотора слышится ровный гул.

Однако оркестр может сыграть и в самых неблагоприятных условиях. Когда рассвело, ветровое стекло повергает его в шок: оно полностью покрыто маслом. Мотор продолжает давать свои тысячу шестьсот оборотов в минуту, но того и гляди останется без масла, а когда это случится, перегреется и в конце концов воспламенится. Он льет в двигатель резервные тридцать пять литров масла и теперь, в почти девятистах километрах от Сенегала, уже знает, что до земли им не долететь. Гимье связывается по радио со спасательным судном «Фокея», находящимся от них почти в ста километрах.

Корабль они замечают через тягостный час полета, когда температура двигателя уже приближается к опасной отметке в сто градусов. Садиться на воду в условиях штормового моря с волнами почти двухметровой высоты не рекомендуется, но выбора у них нет. Он знает, что сесть нужно между волнами, нужно попасть в те пять или шесть секунд относительного спокойствия, пока не поднимется следующая волна. Нервы – враг, а его сердце если когда и колотится, едва не выпрыгивая из груди, так только в разгульные ночи потери всяческих тормозов. А вот в ситуациях повышенного напряжения пульс у него, напротив, замедляется, словно засыпая. Мермоз спускается к самой воде, выдерживает паузу и толкает штурвал вперед, сажая гидроплан между волн. На помощь к ним движется баркас, прыгая по океанским волнам.

Операция спасения при штормовом море легкостью не отличается. Гимье бросается к дверце, но Мермоз хватает его за куртку.

– Почта, Гимье! Помогайте.

Секунду его экипаж колеблется. На перегрузку мешков уйдет драгоценное время, это риск для жизни. Но Мермоз, качаясь и чуть не падая, уже добрался до спуска в грузовой отсек, откуда нужно достать сто пятьдесят килограммов писем. Мермоз перекидывает мешки Гимье, а тот – Дабри, который оседлал один из поплавков, опустив ноги в воду. Моряки протестуют – будет перегруз, но летчики делают вид, что ветер и шум волн не дают им расслышать, и продолжают передавать мешки. Потом на перегруженный баркас поднимаются два члена экипажа. Мермоз же карабкается по гидроплану, закрепляя на нем стальной трос, и оказывается на баркасе с другим концом, чтобы «Фокея» повела его на буксире.

Капитан с изумлением взирает на спасательный баркас, идущий с опасным перегрузом за счет почтовых мешков, и на пилота, упрямо вцепившегося в конец буксировочного троса, который он сует матросам раньше, чем собственную руку.

«Фокея» начинает буксировать гидроплан к африканскому берегу, но через несколько сотен метров его накрывает гигантская волна, и он скрывается под водой.

Глава 58. Буэнос-Айрес, 1930 год

Тони своим мощным телом прокладывает путь по узкому тротуару улицы Коррьентес, где в изобилии встречаются мужчины в шляпах и женщины в воскресных костюмах. За ним шагает Гийоме под руку с Ноэль. Он более серьезен, чем обычно. Тони сразу это заметил, когда зашел сегодня за ними. На мостовой автомобили и трамваи теснятся в ошеломляющей толкотне, в которой есть что-то от праздничной и бурлящей атмосферы города, переживающего умопомрачительный рост. Они проходят мимо итальянской парикмахерской, мимо трактира, откуда доносится запах жареного, а также сладкий голос Карлоса Гарделя с подрагивающей граммофонной пластинки. Наконец доходят до входа в луна-парк, расположившийся в середине проспекта на пустыре: перед ними ворота в псевдомавританском стиле, как в сказочном замке. С медлительностью древнего динозавра крутится колесо обозрения.