Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 68)

Лайнер заходит в порт Альмерии, города на юге Испании, где Тони сходит на берег – там его ждет Консуэло. Они берут автомобиль – единственное такси на много километров вокруг – и пускаются в путь, обгоняя низеньких мужчин верхом на ослах. Въезжают на лишенный растительности холм посреди сухой пустоши, сразу напомнившей ему африканские пейзажи. С этой возвышенности открывается вид на долину, а на ней – сияние чудного городка: белые, ослепительные на солнце домики. Они просят шофера отвезти их в этот похожий на произведение ювелирного искусства городок, и автомобиль едет туда, распугивая куриц и стариков с посохами из оливкового дерева, пока не останавливается перед первыми домами. Издалека в своем белоснежном сиянии они казались сказочным видением; а вблизи это простенькие, в большинстве своем бедные, нуждающиеся в ремонте строения.

Тони хранит молчание.

– Что такое, любимый?

Он глубоко вздыхает.

– Мечты, Консуэло…

– А что такое с мечтами?

– Стоит их тронуть руками, они тают. Взгляни на эти дома, казавшиеся белым золотом. Мы коснулись их, и они превратились в известку.

– Тони! Забудь ты о мечтах! Живи сегодня!

Никуда не спеша, они пересекают Испанию. Добравшись до Франции, поселяются в Ницце, в доме, который достался Консуэло в наследство от Гомеса Каррильо. Принимают гостей: родственников и друзей. Однажды вечером приходит с визитом его тетя, Ивонна де Лестранж, вместе с Андре Жидом, к тому времени одним из самых известных писателей Франции.

Андре Жид очарован приключениями летчиков, о которых Тони пишет с энтузиазмом и истинной поэзией, так что он с огромной радостью уносит под мышкой отпечатанную на машинке копию романа о ночи и самопожертвовании, который будет назван «Ночной полет».

Консуэло оживленно жестикулирует, без конца то садится за столик в саду, то встает, пытается подбрасывать новые темы для беседы, но ни Ивонна де Лестранж, ни Жид не уделяют ей достаточного, с ее точки зрения, внимания, и она ведет себя все более и более развязно. Единственное, что интересует гостей, – это работа Тони в Южной Америке и литература, а она демонстративно показывает, что ей скучно, громко зевая.

Когда гости уходят, Консуэло вне себя от ярости.

– Да они просто нос задирают, эти снобы! – визжит она, когда они, проводив гостей, входят в дом. – Я-то намного больше понимаю в литературе, чем они!

– Правда? – откликается Тони, забавляясь ее истерикой, вызванной тем, что ей не досталось всех тех расшаркиваний и комплиментов, которые она привыкла получать от своих друзей.

– А много ли ты знаешь таких, кто был бы женой двух писателей? Твоя тетя смотрела на меня свысока. Она точно из тех женщин, которые терпеть не могут, если другая превосходит их в привлекательности!

На рассвете назначенного дня свадьбы Тони переводит дыхание, как бегун на финишной прямой. Она – в черном, под вуалью и с букетом гвоздик в руке. Он – в пиджачной паре и весь сияет. На фотокарточках получается похожим не на жениха, а на высокого роста мальчишку в день первого причастия.

После свадьбы он чувствует себя преисполненным энергией и радостью. Он едет с женой в Сен-Морис, и на улицах города они то и дело встречают то какого-нибудь друга его юности, то старинного знакомого. И Тони немедленно хватает того за плечи и тащит в ближайшее кафе – выпить бокал шампанского и познакомить с женой, которая то болтает, не закрывая рта, то не может скрыть скуки, демонстрируя самое откровенное пренебрежение.

Вечерами, пока она рисует, он выходит в сад покурить, и время от времени, когда он остается один, ему вдруг становится грустно. Нападает беспросветная тоска, причем безо всякой причины. Вот как у кого-то случается приступ астмы или расстройство желудка, а у него – портится настроение, и он понятия не имеет отчего.

И он задается вопросом – откуда она берется, эта тоска. Ведь он проживает лучшее время своей жизни! Нашел свою любовь, с работой все отлично, его там ценят, а что касается его перспектив как писателя, то при поддержке издателя Галлимара и Андре Жида они просто великолепны. Ему впору прыгать от радости, ведь он самый большой счастливчик на всем белом свете. Однако счастье как будто бы выскальзывает сквозь пальцы. Ему уже тридцать, и теперь он грустит по страстям своих юных лет, когда влюбляешься каждый день и ничто не предрешено.

Увлекшись своими душевными переживаниями, он не прислушивался к разговорам на аэродроме Пачеко и в офисе на улице Реконкиста и не вчитывался в газетные сообщения по поводу «Аэропостали». Новость застает его врасплох. Он получает письмо с информацией о закрытии всех проектов расширения американских линий компании и продаже ее аргентинского филиала. Почва под его ногами проваливалась, а он так ничего и не заметил.

Глава 60. Тулуза, 1931 год

В Монтодране на летном поле Мермоз осматривает новый трансатлантический «Лате 28». С полдюжины иллюминаторов делают его похожим на небольшой летающий автобус. Мермоз застегивает молнию кожаной куртки и, готовясь к первому полетному испытанию машины, надевает шлем и очки. Уже несколько недель он испытывает самые разные модификации самолетов, готовясь совершить прыжок в Америку, несмотря на весьма неустойчивый период в жизни компании.

Со свертком в руке к нему подходит механик. Это уже такой ритуал. Механик приносит ему парашют, а Мермоз смеется. Не желает он никаких парашютов. Это неудобно, к тому же более надежным в любых обстоятельствах ему кажется стараться посадить самолет, чем кидаться вниз с высоты в несколько сотен метров с этим куском плащовки. Механик ему подыгрывает. По крайней мере до тех пор, пока не оборачивается и не обнаруживает стоящего за своей спиной директора по эксплуатации, не сводящего с них строгого взгляда.

– Мермоз, вы забыли парашют.

– Но, месье Дора!

– Вы проводите испытательный полет. Действующие на данный момент правила авиации требуют иметь при себе парашют.

– Лишняя головная боль.

– Правила существуют для всех. Вы хотите, чтобы для вас персонально написали другое правило?

Мермоз недовольно кривится. Самолет как будто не замечает шести тонн груза, который в него добавили, и мягко забирается на высоту в пять тысяч метров. К тому же «Лате» отлично разгоняется, пока его не начинает трясти, да так отчаянно, что он не может удержать штурвал. Словно плохо склеенная модель, самолет разваливается в воздухе: несколько листов обшивки слетают с фюзеляжа. Самолет впадает в штопор – у него в жилах стынет кровь. И вот тогда он вспоминает о парашюте и головой вниз – ведь самолет пикирует вниз – пытается выбраться через потолочный люк. Но корпус машины уже деформирован, и плечи не пролезают. Голова из люка торчит наружу, так что он наблюдает, как стремительно приближается земля, а вместе с тем – как у распадающегося на части самолета отваливается крыло и отделяется бак с горючим. Отделение частей самолета вкупе с усилиями его плеч приводят к тому, что кабина разваливается и ему удается вывалиться вместе с целым дождем деталей, составляющих «Лате». Парашют раскрывается и на несколько секунд повисает в воздухе, но падающие металлические предметы прорывают ткань его купола, и Мермоз грохается о землю.

Работники аэродрома бегут к нему с носилками, не зная, жив он или разбился насмерть. Ответ на их сомнения – поднятая вверх рука с растопыренными пальцами в виде буквы V: victoria – победа.

Требуется госпитализация: сломано одно ребро.

– Вы останетесь здесь по меньшей мере на четыре дня: двигаться вам нельзя, мы вас зафиксируем.

– Доктор, несколько месяцев назад я женился.

– Желаете, чтобы мы известили вашу супругу?

– Нет-нет! Я как раз хочу, чтобы ее ни о чем не извещали! Ей и так из-за моих испытаний новых самолетов пришлось остаться без медового месяца, так еще и это – не хочу ее огорчать.

– В случае госпитализации пациента протокол требует известить его ближайшего родственника.

– Ладно-ладно, известите ее. Но скажите, что на следующей неделе я уже буду играть в регби!

Их свадьба состоялась в прошлом августе. Сам президент «Аэропостали», месье Буйу-Лафон, согласился стать свидетелем. Тони и Гийоме, стоя в уголке, толкали друг друга локтями и недоверчиво следили за Мермозом, словно не веря собственным глазам. Однако против всех его ожиданий ослепительно счастливым для него этот день не стал. Торжественная месса и даже сама Жильберта, очаровательная в белом платье, но с ее серьезной улыбкой, внушили ему некоторое беспокойство. Появилось чувство, как будто брак – ловушка для диких кабанов.

В последующие месяцы Жильберта показала себя любящей и внимательной супругой, которая неизменно ждет дома, ласково встречая. И хотя он замечает, что она ломает руки, провожая его на работу, еще ни разу она его не упрекнула: ни за полеты, ни за его отсутствие, ни за ужины вне дома, которые длятся до рассвета, если не больше. Она не задает вопросов, а все, что он считает нужным ей сказать, принимает как должное. Любой подумал бы, что это вполне безмятежная жизнь. Но сказать, что доволен собой, он не может. Она заслуживала бы мужа более домашнего, более преданного, не приносящего столько тревог. И он задается вопросом: счастлива ли Жильберта? Порой ему кажется, что да, но правдиво ли это впечатление? Так и не может он понять, что скрывается за этими карими беличьими глазами и этой вечной покладистостью.