Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 30)
Звук мотора, доносящийся из нагромождения темно-серых туч, предупреждает о том, что приближается почтовый из Тулузы. Видимость отвратная, меньше пятидесяти метров, но самолет с миллиметровой точностью нацеливается на полосу и ровно, без малейшего раскачивания крыльев, мягко садится на землю. Мермоз кивает. Летчиков, которые с таким совершенством, столь абсолютно владеют аппаратом, немного, так что он уже знает, что эстафетную палочку ему передаст Гийоме.
Механик выбегает из ангара с черным зонтом навстречу самолету.
– Куда это он с зонтиком? – интересуется финансовый инспектор.
– Распоряжение Дора.
– A! Сразу видно, что о пилотах он заботится.
Мермоз криво усмехается. Инспектор совсем не знает Дора. Зонт предназначен не Гийоме, с которого, пока он вылезает из кабины, похожей на колодец с дождевой водой, течет ручьями. Зонт нужен, чтобы уберечь от воды мешок с почтой, лежащий в багажном отсеке.
Насквозь промокший, дрожащий Гийоме не бежит первым делом прятаться в ангаре, а сжимает в объятиях Мермоза. И друзья делятся влагой и радостью, что привелось-таки пересечься на одном аэродроме.
– Все хорошо, Анри?
– Все хорошо и точно по графику. Месье Дора просил передать тебе письмо.
И он достает из внутреннего кармана кожаной куртки слегка влажный конверт, и Мермоз сразу же его вскрывает и читает.
– Шеф просит, чтобы завтра я после смены полетел с почтой в Тулузу и явился к нему в кабинет.
На следующий день, при закате солнечного диска на западном горизонте, Мермоз приземляется в Монтодране. Опять под дождем, опять в холоде. Два рабочих подбегают принять почтовый мешок, прибывший прямиком из Африки с рекордной скоростью – за то время, на которое люди уже начинают рассчитывать, когда речь идет о летающих почтальонах, то есть авиапочте. Дора не устает повторять, произнося одни и те же слова каждый раз, когда какой-нибудь журналист расспрашивает его о том, как получается это почтовое чудо: «Нет никакого чуда, – фыркает он, – всего лишь работа».
Перед директором на столе лежит докладная о механике по имени Марсель Друин, опытном работнике, знающем о моторах абсолютно все. Секретарь директора Буве объявляет, что Друин уже здесь, и директор просит его впустить. Усаживается поудобнее, закуривает. Механик уже разменял шестой десяток, на голове – лысина, и с каждым годом она расползается все дальше.
– Слушаю вас, Друин.
– Я получил уведомление, что меня понизили – перевели с должности главного механика на место заместителя.
– Так оно и есть.
– Месье Дора, я совершил ошибку с проводкой, это верно. Но ведь это может случиться с каждым!
– Но случилось с вами.
– Да я уже двадцать лет механиком! Вы-то знаете, что я разбираюсь в своем ремесле лучше, чем кто бы то ни было. Невозможно понизить меня в должности! В мастерской все надо мной смеяться будут.
Дора смотрит на него с невозмутимостью, сбивающей работника с толку. Не раздраженно, не снисходительно, он просто смотрит, и все.
– В 1910-м первый самолет Латекоэра собирал я! Да я все отдал этой компании. Если меня понижают, то я ухожу.
У директора не шевелится ни один мускул, с другой стороны металлического стола он не произносит ни слова. Механик отворачивается и уходит, повесив голову.
– Пойду просить у бухгалтера расчет!
Когда он уходит, Дора берет папку с докладной запиской, где излагается то, что случилось с Друином, и вновь перелистывает бумаги, хотя все это он знает наизусть. За секунду до взлета выяснилось, что электрический провод у «Бреге» был установлен с нарушением полярности. Друин утверждает, что знает свою работу лучше всех, и самое худшее, что это правда. Если механик ошибается, потому что чего-то не знает, это очень плохо, но он еще может научиться и такую ошибку больше не совершит. Но если ошибается механик, знающий двигатель как свои пять пальцев, то это означает, что он невнимательно работал или же вовсе отвлекся. И ничто не дает надежды, что он не совершит ту же самую ошибку еще раз. Лишняя уверенность понижает осторожность.
Директор крутит документ так и эдак и думает о сокрушенном выражении лица Друина, отличного работника с более чем двадцатилетним стажем и безупречным поведением. Возможно, он к нему несправедлив.
Всего одна оплошность…
Он мог бы порвать приказ о переводе на другую должность, который вынуждает человека в заслуживающем всяческого уважения порыве профессиональной гордости подать в отставку. Отставку, которая, быть может, означает для него безработицу и станет началом его конца. Не так-то много мест, где можно работать механиком, специалистом по самолетам. Возможно, он попадет в водоворот, который утащит его на дно отчаяния, а то и доведет до пьянства и нищеты. Решение Дора может для Друина стать убийственным. Еще не поздно смять этот приказ, выкинуть его в мусорную корзину, и тогда хороший человек, честный и работящий, обретет потерянное достоинство. Но единственное, что он комкает, – пустую сигаретную пачку, лежащую на столе.
Буве робко просит разрешения войти.
– По поводу Друина, месье Дора. Он запросил расчет, бухгалтер подготовил бумаги и дал их мне – чтобы вы подписали или приняли какое-то другое решение… может, еще раз с ним поговорить.
Секретарь поднимает взгляд поверх темных очков и с робкой дерзостью устремляет его на шефа. Буве знает Друина еще с тех пор, когда у того была густая шевелюра, и знает как хорошего человека. Дора нащупывает авторучку в кармашке пиджака, а секретарь, съежившись в своем дешевеньком костюмчике, собирается с силами, чтобы что-то ему сказать.
– Месье Дора…
Директор вонзает в него взгляд своих маленьких глаз, и тот опускает голову. И уныло уходит с подписанными бухгалтерскими документами о расчете Друина.
«Буве думает, что я тиран. Да, тиран…»
Он стискивает зубы. Отзови он приказ, это будет справедливо по отношению к механику и его стажу работы на компанию. Но будет несправедливо по отношению ко всем пилотам «Линий». Неверно смонтированная электропроводка может вызвать короткое замыкание на высоте четырех тысяч метров, да еще среди ночи, вырубить все навигационные приборы и стать причиной гибели летчика. Он мог бы дать механику второй шанс, это правда. Второй шанс, а вслед за ним – напряженное ожидание: допустит ли он вторую ошибку или нет. А если вследствие этой второй ошибки разобьется самолет и погибнет летчик? Кто в этой смерти окажется виноват? Друин? Или тот, кто позволил ему продолжить ошибаться?
Он не знает, не был ли чересчур суров.
Да и кто знает…
Но не вопрос о вине тревожит Дора. Он уже давно заключил пакт с угрызениями совести. С тех пор как он директор, на «Линиях» погибли многие. Это он заставляет их лететь в экстремальных условиях, это он штрафует их за опоздания, хотя причиной тому неблагоприятные погодные условия, это он бранит их, когда они задумчиво разглядывают сомнительную метеосводку. Это он толкает их в небеса, и некоторые падают.
Все это его обязанность, а не вина. Но он ничего не забывает. С математической точностью помнит он каждого из пилотов, погибших при его директорстве, все они встают перед его столом – живее всех живых. Список их имен и фамилий выжжен каленым железом на его коже. Он с этим живет.
Секретарь возвращается с докладом, что явился второй посетитель – месье Мермоз. Директор закуривает очередную сигарету и кивает. Буве пытается распахнуть перед летчиком дверь, но тот, враг всяких проявлений чинопочитания, чуть не сбивает секретаря с ног. Здоровается на ходу, в два широких шага занимая место перед директорским столом, словно страшно спешит. Дора поднимает на него глаза.
– Я послал за вами, потому что у нас открылась вакансия на маршруте Касабланка – Дакар. Возможно, вас заинтересует. Оплата в полтора раза выше.
Мермоз поднимает голову и переводит взгляд на красную линию на висящей за спиной Дора карте. Раньше она кончалась в Касабланке, в центре Марокко. А сейчас идет дальше: первый пункт – Агадир. Потом она следует до аэродрома «Линий» в Кап-Джуби, на пороге пустыни. Далее на карте географическая лакуна: Сахара. Точка посреди пустоты по имени Порт-Этьенн и, наконец, Сен-Луи-дю-Сенегал, в самом сердце Африки. Маршрут, где температуры выше пятидесяти, где вездесущий песок, забивающий моторы, импровизированные аэродромы в забытых богом местах на территориях под ненадежным испанским протекторатом и под угрозой нападения враждебных местных племен.
– Мермоз, там будут дни плохие и дни худшие.
– Для меня они все хороши.
– Им придется такими быть, потому что почта должна доставляться.
– Будет.
– Доверие по отношению к почтовой компании зиждется на регулярности доставки. Люди вверяют нам самую важную для них информацию. Мы не можем их подвести.
– Не подведем, месье Дора.
Прежде чем отправиться в Касабланку пассажиром в «Бреге» Вильнёва, наряду с почтовыми мешками, Мермоз видит, как по полю к ним бежит механик, размахивая рукой с зажатым в ней листочком.
– Месье Мермоз!
– Что случилось?
Парень останавливается отдышаться. Только что пришло сообщение из Аэроклуба Франции. Мермоз в числе награжденных – как пилот, налетавший больше всего миль за прошлый, 1925 год, он получает медаль.
– Сто двадцать тысяч миль! Что скажете, месье Мермоз?
– Что это всего лишь начало.