Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 29)

По крайней мере, ему предоставляют недельный отпуск, и он решает съездить в Париж. Город переливается красками: когда на тебе отличный костюм и деньги в кармане – он совсем другой. Сам-то он нисколько не изменился: он тот же, кто спал в парке на скамейке в загаженном птицами пальто, но другие люди смотрят на него иначе, и его это немного злит.

Он сидит на террасе кафе на Променаде и наслаждается кофе с виски. Это уже третья чашка. Вместо того чтобы ходить в театр, он садится на террасе и наблюдает за людьми вокруг. С особым удовольствием разглядывает женщин. Ему чрезвычайно нравятся очень худенькие, с короткими волосами и длинной, как у лебедя, шеей, нравятся и полненькие, с высокой грудью – как они улыбаются, проходя мимо, а еще его приводят в восхищение блондинки с голубыми глазами, похожие на богинь скандинавской мифологии, и те, что с длинными каштановыми волосами и темными кошачьими глазами… Во всех женщин, без исключения, он находит хоть что-то прекрасное.

Со своего места в партере он видит, как мимо столиков на тротуаре шагает пешеход, в чьей походке ему чудится что-то очень знакомое. Вряд ли он мог бы узнать его по манере одеваться или по прическе, и ему даже кажется, что этот человек ниже ростом, чем был когда-то, но вот то, как он идет, – его личная подпись, поставленная на улице Ла-файет.

– Гийоме!

И когда тот резко останавливается и разворачивается на каблуках, с военной выправкой, приобретаемой долгими упражнениями в печатании шага, перед ним все то же лицо добряка. Мермоз встает и сгребает его в объятия. И прежде, чем тот успевает что-то возразить, он уже усажен за столик и перед ним стоит огромная чашка кофе с виски.

– Читал, читал о твоей победе в «Милитари-Зенит». Ты, должно быть, славно натянул там нос индюкам-офицерам.

– Честно говоря, там был один офицер, лейтенант Шаль, который проявил великодушие и дал мне свой самолет, когда с моим случилась непоправимая поломка.

– Ничего не хочу слышать об армии. Одна сплошная несправедливость.

– Потому-то я и вышел в отставку.

– Гражданская авиация – дело другое.

– А как ты, как у тебя все сложилось? – Гийоме оглядывает его безупречный костюм из шерсти, пальто из сукна и новую шляпу по последней моде. – Ага, уже и сам вижу, что все отлично.

– Я выплыл, да. Но я тонул – болтался в глубоком омуте.

– Поверить не могу!

– Но это так, дружище. Я голодал, питался подаянием в благотворительных приютах и спал на улице. В этом городе с тысячами жителей и бездной всего на свете я был таким одиноким, каким только можно себе представить.

– А почему ж ты не приехал ко мне, в Тьонвиль?

– Вернуться в Тьонвиль, чтобы дать повод Пеллетье порадоваться моему несчастью? Да никогда! Было нелегко, но в конце концов меня взяли на работу в «Авиалинии Латекоэра». Теперь я живу между Барселоной и Тулузой, работаю на испанской линии. У них огромные планы, скоро будет расширена линия Южной Африки.

– А что возите?

– Самый дорогой на свете товар: письма. Коммерческие, любовные, письма родителей детям… соединяем Францию, Испанию и Африку.

– А я никогда еще не летал над Африкой.

– Тебе понравится. Сидишь в своем самолете, и такое чувство, что весь мир там, внизу, создан только затем, чтобы ты над ним летал.

Гийоме улыбается, глаза его блестят, и не столько от виски, сколько от слов Мермоза. Есть опьянение, ведомое только авиаторам.

– Компании Латекоэра нужны добрые пилоты, которые любят свое дело… Давай вместе со мной на «Линии»!

Глава 24. Париж, 1925 год

Лулу вышла замуж 7 марта. На свадьбу Тони не пригласили, и это избавило его от очередного глотка горькой микстуры. В последнее время вообще все, что ему приходится глотать, отдает гнилыми цветами, словно пьешь из цветочной вазы.

Неделю за неделей он бродит по парижским улицам, едва волоча ноги – подметки будто свинцом налились. В карманах – одни дыры. Он вынужден вновь написать матери и попросить выслать немного денег, и это погружает его в еще бо́льшую тоску: он чувствует себя маленьким, потерянным в огромном городе мальчиком. Но он все ходит и ходит, бесцельно шатается, со смутной надеждой, что за ближайшим углом все радикально изменится.

А если повернуть на следующем углу на другую улицу, может, что-то случится?

Ничего не случается.

А вдруг на следующем?

Бесцельные шатания часто приводят его на улицу Одеон, улицу лучших книжных магазинов. Его любимый – «Дом друзей книги», и особенно ему нравится ящик с книгами, который магазин выставляет на улицу, где можно порыться, практически не прерывая прогулку.

Однажды вечером, вернувшись с одной из таких экскурсий, в тетином доме он обнаруживает скопление гостей. Тони собирается незаметно проскользнуть наверх, к себе в комнату, но тетушка зовет его и приглашает зайти в гостиную выпить пунша. Поданная официантом чаша пунша с фруктами и серебряной ложкой – воплощение мечты алкоголика. Думая выпить одну, он заглатывает три.

Среди гостей выделяется один – мужчина высокого роста и такой же плотный, как он сам, но более подтянутый. Зовут его Жан Прево, но он вовсе не регбист, а издатель влиятельного литературного журнала «Серебряный корабль», выходящего под эгидой издательского дома «Галлимар». Голос у него густой, а манеры – учтивые, но весьма решительные. В резких движениях и манере сжимать кулаки угадывается боксер.

– А вы чем занимаетесь? – спрашивает он Тони.

– Был пилотом.

– Автомобилей?

– Нет, летчиком.

– Так расскажите! Там страшно?

– Там наверху ты обычно слишком занят, чтобы о страхах вспоминать.

– В таком случае что же ощущает человек в воздухе?

Тони задумывается. И неосознанно закрывает глаза.

– Дрожь.

Прево проявляет живой интерес.

– Что вы хотите сказать?

– Ну самолеты ведь деревянные, как детские игрушки, и от работы двигателя все время вибрируют. Так что самолет дрожит, и ты дрожишь вместе с ним. Извините, не знаю, как это лучше объяснить.

– По мне, так вы замечательно все объясняете.

Если что-то в своей работе Жан Прево и развил, так это способность определять, есть ли в ком-то врожденный дар рассказывать. И он знает: у этого молодого человека такой дар есть. И когда несколько минут спустя он, прощаясь с племянником Ивонны, пожимает своей ручищей его руку, то смотрит в глаза и чрезвычайно серьезным тоном говорит, что ему следовало бы начать писать.

– В общем, я уже пописываю, месье Прево. Сейчас работаю над рассказом о летчике.

– С удовольствием опубликую его в своем журнале.

«Серебряный корабль» только что родился, но в тот момент – это самый важный литературный журнал. Там публикуется сам Андре Жид, а еще этот сумасбродный ирландец по имени Джеймс Джойс. И вот, поднявшись к себе в комнату, Тони пускается в пляс вокруг малюсенького письменного стола, неуклюже воспроизводя танец краснокожих, вызывающий дух Маниту, в точности как в романах Фенимора Купера. Хочет засесть за работу, начать писать как можно скорее, чтобы завершить историю о своем авиаторе по имени Бернис, но он чересчур возбужден. И вместо этого садится писать письма матери, Ринетт и еще нескольким друзьям, торопясь сообщить новости. На свой манер.

«Самые влиятельные издатели Парижа горят желанием прочесть мои тексты!»

В последующие дни его эйфория понемногу испаряется. Придумывать истории гораздо легче, чем их писать.

В один из таких вечеров он заходит в гости к своему старому профессору в «Академии Боссюэ», у которого когда-то проходил подготовительный курс. Падре Абарну всегда испытывал симпатию к этому студенту – изредка прилежному, однако чаще витающему в облаках, с той высокой степенью застенчивости, что порой рядится в заносчивость.

И пока они пьют чай с молоком, вернее, молоко с чаем, Тони рассказывает ему о своем отчаянии, что стало следствием потери связи с той единственной профессией, которая наполняла его жизнь смыслом. Падре высоко поднимает брови, трет заросший седой щетиной подбородок и наконец сообщает, что поговорит о нем с одним своим другом по имени Беппо. Он компаньон Жоржа Латекоэра в «Авиалиниях Латекоэра».

– Они занимаются авиапочтой.

– Да, знаю! Воздушные почтальоны!

– Не знаю только, сгодится ли тебе такая работа.

– Да это ж лучшая для меня работа на свете!

– Но тогда тебе придется переехать в Тулузу.

– А здесь меня уже ничто не держит, падре.

Он выходит из помпезного здания «Академии Боссюэ» и, ступив на тротуар, начинает глубоко дышать. Это всего лишь шанс, и ему известно, что получить эту работу будет нелегко, но… он смотрит в один конец улицы – там никого нет, смотрит в другой – и там тоже никого. И пользуется этим обстоятельством, чтобы воспроизвести несколько па из танца краснокожих, высоко поднимая коленки и выбивая барабанную дробь пальцами на губах. Некая мадам, поливающая герань, поднимает на него взгляд, и очки у нее соскальзывают на кончик носа.

Глава 25. Барселона, 1925 год

Мермоз курит под козырьком ангара и смотрит, как идет дождь. Инспектор «Линий», контролирующий перевалочные пункты маршрутов компании, высовывает лысую голову с набрякшими под глазами мешками.

– Да зайдите же внутрь, приятель! На улице-то холодно!

Мермоз в ответ только хохочет. Инспектор удивленно смотрит на него, ничего не понимая, и исчезает внутри. Бедняга понятия не имеет, что творится на высоте две тысячи метров при скорости сто восемьдесят километров в час.