Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 31)

Глава 26. Тулуза, 1926 год

Тони прибывает на железнодорожный вокзал Тулузы в один из тех осенних дней, когда солнце светит, но не греет, когда оно царствует в небе, но ничем не повелевает. Он весь на нервах, эти нервы натянули ему кишки и перебирают их, как струны на гитаре.

Новенький электрический трамвай довозит его до Монтодрана. Гул с неба заставляет его обернуться: садится «Бреге 14», как-то фантазийно раскачиваясь, пока шасси не касаются полосы. Винт не успевает остановиться, как к машине бросаются двое рабочих и открывают грузовое отделение, намереваясь достать почтовые мешки.

Хлопоты его старого профессора привели к тому, что с ним связались и сообщили, что он должен явиться к директору по эксплуатации, месье Дидье Дора, и что примут его в компанию или нет, зависит исключительно от этого человека.

Кабинет директора строг – только карты и бумаги. Стулья жесткие, чтобы посетитель долго не засиживался. Месье Дора сама уверенность, и она его парализует.

– Какова причина вашего желания работать в нашей компании?

– Хочу летать…

– Ясно. Но здесь у нас не парк воздушных аттракционов.

– Знаю.

– Воздушные аттракционы не осуществляют полеты под дождем. И в густом тумане тоже. Улавливаете? – Дора сверлит его своими глазами-булавками.

– В полной мере, месье Дора.

Директор по эксплуатации перебирает его документы, свидетельствующие о квалификации летчика.

– Опыт полетов у вас незначителен…

– Я три года прослужил в армии.

– Армия в мирное время – курорт для ревматиков.

Тони хочет что-то сказать, но ничего не говорит. Его скромная уверенность в себе уже испарилась. Директор прав, его опыт пилота просто курам на смех.

– Явитесь завтра в шесть утра к начальнику ремонтных мастерских. Ему нужны люди для обслуживания моторов. Это то, что на данный момент я могу вам предложить, если вам интересно у нас работать.

– А в дальнейшем?

– В дальнейшем – посмотрим.

Дора достает бумаги из одной из множества папок на столе, собираясь ими заняться. Тони в недоумении: следует ли ему продолжить сидеть или собеседование окончено? Он слегка ерзает на сиденье, и Дора в некотором раздражении поднимает на него взгляд.

– Хорошего дня, – сухо произносит он.

– Ох, конечно! Извините, месье Дора! Хорошего дня!

Отдраивать двигатели калийными солями – не самое воодушевляющее занятие на свете, но ему нравятся эти ангары, крытые гальванизированным шиферным железом, падая на которые дождевые капли рождают грохот, что даст три очка вперед и кузнечному молоту, и новым циркулярным пилам, чья работа ошеломляет своей точностью и быстротой. Самолеты собираются вручную, деталь за деталью, винтик за винтиком. Начальник мастерских, месье Лефевр, носит австро-венгерские усики, закрученные кверху.

Когда рабочие, по локоть перемазанные в масле, видят перед собой юношу в рубашке с галстуком под слишком тесным рабочим комбинезоном, с барскими повадками и фамилией аристократа, их просто оторопь берет. А еще он смотрит на все с какой-то удивительной пристальностью.

– Что это вы так разглядываете? – интересуется в первый день управляющий.

– То, как люди работают руками. Сам звук работы. Мне кажется, что я не в мастерской, а в концертном зале с оркестром.

Месье Лефевр уставился на него в полном изумлении, а механик в замасленном комбинезоне, покрытый грязью до бровей, принимается корчить рожи, поднимая новенького на смех.

А когда он начинает снимать цилиндры, становится понятно, что руки у него не слишком ловкие, но зато он хорошо разбирается в том, как устроен мотор. Эти двигатели «Рено» в триста лошадиных сил не слишком отличаются от моторов грузовиков, которые его научили разбирать на заводе «Заурер», прежде чем он стал торговым представителем.

Усталый, но в хорошем настроении, вечером Тони возвращается в гостиницу «Большой балкон». У хозяек он спросил комнату с письменным столом, и ему такую дали – на четвертом этаже. Большое окно этой комнаты смотрит на огромную площадь Капитолия, хотя само здание, угловое, стоит в некотором отдалении от тротуара.

Иногда он берется писать, но вся его сосредоточенность на этом занятии уплывает вместе с дымом сигарет в открытое окно. Ему нравится наблюдать за передвижением людей, за тем, как они входят и выходят из кофеен и ресторанчиков на площади с ее галереями, через которую то и дело пробегает трамвай. Через то же окно шпионит он и за девушками, которые гуляют по двое, по трое, смеются, шепотом делятся какими-то секретами и наблюдениями и снова смеются. Есть и парочки, прохаживающиеся под ручку, в воскресных пальто и со спокойным взглядом тех, кто наслаждается одомашненной любовью. Он им завидует.

Стук в дверь. Одна из сестер Маркес принесла адресованный ему конверт. В нем экземпляр журнала «Серебряный корабль» и записка от Жана Прево с советом продолжать. В этом номере наконец вышел в свет его рассказ «Авиатор».

Ему радостно видеть свой рассказ на журнальных страницах, и собственное имя, набранное типографским шрифтом, согревает душу, даже если и на одну минуту. Но тут же приходит грусть: эта вещь окончена, он уже не может сжать пальцами эту глину и придать ей форму, она уже не принадлежит пальцам горшечника, как выросший ребенок, который уже не поместится у родителей на руках.

Один механик из тех, кто работает с ним в бригаде, подсаживается к нему в столовой. Мадам Маркес ставит на стол фаянсовую супницу, аромат куриного бульона наполняет комнату, и вокруг становится теплее и уютнее. В столовую скромно входит человек и желает постояльцам доброго вечера. На нем кожаная куртка с пятнами влаги на плечах, с ним ворвался холод высоких облаков.

– Он в Аликанте летает, – шепчет ему на ухо товарищ. – Говорят, это самый надежный летчик на «Линиях».

– Как сегодня леталось, месье Гийоме?

Тот на полдороге останавливает дымящуюся ложку, поднимает глаза и вежливо улыбается. И снова принимается за еду.

Вопроса никто не повторяет. Он уже им ответил: все хорошо, из предусмотренного графика на перевалочных пунктах не выбились, что тут еще скажешь? И если мокрые пятна на его куртке – следы потоков воды, лившихся на него над Барселоной, и если над Пиренеями у него леденело дыхание, и если мотор кашлял часами, то все это не имеет никакого значения.

На следующее утро, рано, еще в темноте, Тони садится в трамвай, что идет в Монтодран. За ним в трамвай садится Гийоме.

– Сегодня опять ваш вылет, месье Гийоме?

– Да всего лишь до Барселоны.

– Всего лишь! Вы так говорите, будто речь идет о прогулке.

– Можно и так сказать.

– Но ведь нужно над Пиренеями лететь…

Летчик нетерпеливо смотрит на часы и хмурит брови. Полет над Пиренеями его не волнует, а вот что его действительно волнует, так это поездка до аэродрома в этом трамвае, который ползет так медленно, что того и гляди заснет на рельсах.

– А вы пилот? – спрашивает его Гийоме.

– По документам пилот, но сейчас всего лишь помощник механика.

– Не переживайте. Все мы через это прошли в этой компании. Это методы такие у Дора. Будет и у вас шанс.

– Вы думаете?

– Уверен. Но, что правда, то правда, шанс у вас будет всего один. Не упустите его. Дора справедлив, но безжалостен.

Есть в Гийоме что-то, что ему нравится. Быть может, мальчишеская улыбка.

Глава 27. Касабланка – Дакар, 1926 год

Возвращение в пустыню для Мермоза как возвращение домой. График полетов – один раз в неделю – дарит ему свободные дни и возможность прожить их вместе с другими летчиками. Касабланка покорена авиаторами-почтовиками, которым, похоже, страх неведом. Самые зачуханные забегаловки брызжут искрами радости, когда туда заваливаются молодые пилоты, жаждущие пива и развлечений после трехдневного перелета. Вместе с ними приходит яркий свет пустыни и неутолимая жажда.

Но порой бьющая ключом жизнь города – это всего лишь маска для давящего безмолвия неба и притаившейся в засаде гибели. Для тоски перелета над враждебными песками, где ждут своего часа остро наточенные кинжалы, жаждущие перерезать глотку тем неверным, что осмелились вторгнуться в земли бедуинов.

Сейчас один из тех перелетов, когда мотор начинает дымиться, и Мермоз вынужден сесть, уже за Кап-Джуби посреди пустыни. И когда вскоре к севшему самолету верхом на верблюдах подъезжает группа мужчин, он радостно машет им рукой. Откровенно не понимая, почему лицо его переводчика, знающего в действительности не более дюжины французских слов, становится белее мела.

Приближаются к ним «синие» люди со старенькими ружьями и вековечными глазами. Мермоз хочет заставить переводчика заговорить, но тот падает ниц и только лепечет что-то по-арабски, захлебываясь в рыданиях. Нет никакой нужды владеть иностранными языками, чтобы понять, что тот молит о милосердии. Берберы спускаются с верблюдов и охаживают переводчика ногами по ребрам. Потом идут к Мермозу и бьют его прикладом ружья прямо в лицо. Он пытается устоять на ногах под градом ударов, но все же его заваливают на песок. Пинки и еще пинки, похожие на лягающие копыта. И снова удары. Потом свет в его глазах меркнет и все исчезает.

Когда сознание к нему возвращается, он со связанными сзади руками переброшен через спину верблюда, как тюк. Приходит ощущение засохшей кровавой корки, закупорившей нос, и забитого песком рта. И слышится стон – это все, на что способно в данный момент его тело. Люди пустыни поворачивают на этот звук головы, и, судя по всему, их предводитель жестом велит им остановиться и произносит несколько слов, которые для пленника звучат шелестом песчаной бури.