Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 103)
Механик, не совсем понимая, что ему хотели сказать, смотрит, как майор удаляется по аэродрому, чуть раскачиваясь, как плохо загруженная тележка. И спрашивает себя, что делает такой человек, как месье Сент-Экс, на этой войне. А потом задается вопросом, что здесь делают все они.
Когда Тони входит в двери офицерской гостиной, два летчика из его группы, игравшие в шахматы, сразу же встают.
– Майор, как прошло со вчерашним заданием? Нам сказали, что буши пригласили вас на полдник.
Он озорно улыбается, собираясь им подыграть.
– Эй, парень! – кричит один из молодых лейтенантов официанту. – Притащи-ка майору хорошего виски.
Услышав голоса, из соседнего помещения выходит капитан, что читал там старую газету, и присоединяется к собравшимся. Потом появляется еще один офицер, из мастерских, и тоже подходит к ним. Входят еще люди, кружок растет. С сигаретой в одной руке и стаканом виски в другой Тони начинает рассказывать о вчерашнем вылете.
– Когда я был уже на подлете к озеру Анси, левый мотор начал кашлять, как простуженный старикашка. Сначала нечасто, а потом – настоящий грипп. Фюзеляж затрясся в какой-то бешеной пляске, того и гляди развалится на куски, и пришлось его заглушить.
– Пропащее дело – шкандыбать на одном моторе в глубоком немецком тылу; стоит только в такой момент засечь тебя немецкому истребителю и…
– Вот поэтому я и повернул к Альпам. Там авиабаз меньше, и я мог надеяться проскочить, хоть и на малой скорости, укрываясь в долинах. Нужно было пролететь через перевал Галибьер, потом через Мон-Сенис и выйти к морю.
Все согласно кивают.
– Но где-то я в Альпах заплутал. – Он пожимает плечами. – И вместо того чтобы вылететь к морю, я попадаю на какую-то равнину и вдруг, к вящему своему изумлению, вижу на другом ее конце большой город с чертовой уймой немецких взлетно-посадочных полос… Меня занесло в Женеву! Тут у меня в голове всплывает наша карта, в зале пилотов, где мы флажками отмечаем вражеские авиабазы: возле Женевы их столько, ни дать ни взять, а подушечка для булавок.
– Но как же так получилось-то! Женева – из тех городов, которые немцы больше других берегут, он со всех сторон прикрыт.
– Там же осиное гнездо!
– Ну вот я в него и залетел – прямиком на их кухню. Когда до меня это дошло, так пот прошиб. Но еще сильнее меня тряхнуло, когда я вдруг в зеркале вижу: за мной, в нескольких сотнях метров, черная точка – «мессершмитт». А я, значит, на одном моторе плыву над городом со скоростью черепахи. И говорю себе: «Ну теперь все, конец, мне крышка. Сейчас грохнет взрыв – и чао-какао». Закрываю глаза – и не спрашивайте зачем. Может, чтобы начинать привыкать к вечной жизни. Прошла секунда, две, три, пять, десять… Открыл глаза – а истребитель летит от меня! Я не сразу поверил, но так и было. Ну тогда я сообразил, в чем тут дело: издалека он принял меня за немецкий самолет и даже не побеспокоился ближе подлететь. Ему и в голову не могло прийти, что самолет союзников в открытую летит над Женевой – на низкой высоте, со скоростью воскресной прогулки поутру.
Его слушают, открыв рот. Все они рисковали жизнью в таких же или даже худших ситуациях, но майор Сент-Экзюпери умеет рассказывать так, что слушатели впадают в гипноз.
– Тогда я в том же темпе, не разгоняясь, и в том же направлении потихонечку так полетел к морю, а потом свернул сюда.
– Спасен!
– Пока еще нет. В шоке оттого, что я удрал, избежав сотен противовоздушных установок и истребителей, которые меня видели, но пропустили, я начисто забыл включить сигнал Friend or Foe, чтобы наши меня за своего приняли, и в Борго они чуть было не послали эскадрилью – сделать из меня жаркое. Пришлось связываться по радио, чтобы доложиться. Самым удивительным во всем этом было даже не то, что я прогулялся над головами немцев без единого выстрела в мою сторону, а то, что на базе смогли понять мой свежеизобретенный английский.
– Даже не верится!
– Так же отреагировали и офицеры информационной службы, когда я уже приземлился. Видели бы вы изумление на лицах двух капитанов-американцев! Один из них так широко разинул рот, что чуть жвачка не вывалилась. Но им пришлось-таки поверить, потому что камера сняла Женеву с высоты восьми тысяч футов – сувенир, можно сказать, почтовые открытки на память.
Слышится смех, хлопки по столу и тост за здоровье майора.
Идут недели, растут слухи о высадке десанта во Франции – том событии, что имеет шансы стать решительным ударом, окончательно преломляющим ход войны, которая с момента вступления в нее американцев радикальным образом изменилась. Немецкие войска уже сильно истрепаны на русском фронте, итальянцы переметнулись на другую сторону, повесив Муссолини, и вот спустя четыре года войны союзники завидели свет в конце тоннеля.
Тони выполнил больше, чем пять оговоренных боевых заданий, но убедить его остаться на земле нет никакой возможности.
Майор Гавуаль, опасаясь за его жизнь, с целью не дать ему летать, изобретает хитроумный план. Военнослужащих, ознакомленных с секретным планом в последней стадии разработки, который предполагает нанести решительный удар путем высадки десанта на пляжи Нормандии, увольняют с активной службы: если такой человек попадет в плен, то подвергнет риску всю операцию.
Два офицера разведгруппы, которые присутствовали на секретном совещании с высшим командованием, поскольку им предстоит участвовать в высадке десанта, отстранены от разведывательных полетов. Гавуаль приглашает их к себе в кабинет и просит сообщить майору Сент-Экзюпери кое-какие сведения на эту тему, чтобы и его на этом основании можно было отстранить от полетов.
В течение нескольких дней на авиабазе в Бастии можно было наблюдать, как два офицера пытаются заманить рослого майора в какое-нибудь укромное местечко, а он отмахивается от них и спешным шагом, даже бегом бросается в противоположном направлении, заткнув пальцами уши.
– Не хочу я ничего знать! Ничего я знать не хочу!
Глава 90. Корсика, 1944 год
Механик Фарже замечает, что по мастерским прогуливается майор Сент-Экзюпери, и приветливо машет ему рукой. Тот подходит с задумчивым видом, тем самым, который, за исключением редких всплесков активности в баре под воздействием американского виски, его никогда уже не покидает.
– Майор, я хотел бы кое о чем вас попросить.
– Ну конечно. Ведь на что-то да должны сгодиться эти абсурдные лычки. Хочешь, чтобы тебя освободили от какого-то вида работ? Или увольнение? Я могу переговорить с офисом компании.
– Нет-нет, ничего такого! Вы из тех, кто много читает и много путешествует, так что много чего знаете. Я хотел бы просить у вас совета.
– Фарже, эдак ты не далеко уйдешь. Все кругом просят денег, рекомендаций… никто уже не просит советов!
– Так вы… думаете, что это плохо?
– Думаю, что я худший советчик в мире. Но мне приятно, что ты мне так доверяешь. Итак, в чем же, по твоему мнению, может помочь такой старый летчик, как я?
– Видите ли, когда я был в Алжире, кислота из аккумулятора выплеснулась мне на руки, и меня отправили в военный госпиталь. Там я познакомился с одной медсестрой. Ее зовут Камилла.
Тони видит, что в глазах механика вспыхивает свет.
– Она дала мне лекарства и сделала все, что там требовалось с моими руками, а потом вернулась к моей койке. Не знаю почему. Взяла стул и села рядом со мной. Сказала, что родом она из одного городка в Бретани под названием Понт-Авен. А у меня есть невеста, знаете? Мы с Амандин с шестнадцати лет помолвлены. Мы с ней вместе росли в деревне, и ее отец покупал сыры у моего отца и продавал их на рынке. Амандин – просто чудо, я ее очень люблю. Когда война закончится, мы поженимся. Но только никогда раньше я с такой девушкой, как Камилла, не говорил. Если бы вы ее видели, месье Сент-Экс: вся в белом, улыбка на лице. Я почувствовал что-то… другое.
– Какое другое?
– Просто начисто забыл о боли в руках. Не мог перестать смотреть в ее глаза. Не мог, месье Сент-Экс, и все. Не знаю, может, с вами когда-нибудь что-то похожее тоже было.
– Много лет назад.
– Так значит, вы понимаете, что я почувствовал?
– Как будто весь мир остался где-то далеко-далеко и тебе до него нет никакого дела.
– Точно! Я забыл даже о том, что Франция оккупирована немцами! – И когда эти слова уже прозвучали, он вдруг понимает всю неуместность этого комментария, столь не вяжущегося с патриотическим настроем, которого требует от них высшее командование. – Нет, конечно, мне очень важна наша страна, майор…
Тони ласково глядит на него.
– Продолжай! Продолжай говорить о самом важном! Что случилось с твоей медсестрой потом?
– На аэродроме разбился самолет. Было много раненых, врачи стали кричать. Она быстро поднялась и ушла. Понадобились койки, и ко мне сразу же подошел доктор, померил у меня температуру, и, так как жара не было, он меня выписал. Почти что вытолкал меня с койки. Я искал Камиллу по всему госпиталю, но так и не нашел. Люди постоянно входили и выходили, подъезжали скорые, стояла страшная суматоха, никто ни о чем ничего не знал. Я ушел.
Двое мужчин смотрят друг на друга с притворной серьезностью.
– Однако вернулся.
– Вернулся!
И оба улыбаются с полным взаимопониманием, как старые друзья.
– В те дни, вы же помните, как оно тогда было, все превратилось в хаос. Я вернулся на следующий день с ней повидаться, но в госпитале все стояло вверх дном. Она сама меня увидела, ну и подошла. Сказала, что очень рада, что я вернулся, потому что пришел приказ на немедленную передислокацию и несколько грузовиков уже готовы тронуться. Тут ее начальница принялась ее звать, времени больше не было. Мы на секунду взялись за руки и посмотрели друг другу в глаза. Не знаю, как вам об этом сказать… я ощутил себя таким близким к ней, гораздо ближе, чем за все эти годы к Амандин. Я сказал, что мы могли бы писать друг другу, и она сказала «да», кивнув. Но я еще никуда не получил назначения – почти весь персонал тогда демобилизовали, а санитарам не назвали их новое место дислокации. Она было открыла рот, хотела что-то сказать, но тут прибежал капитан медслужбы, очень злой, потянул ее за руку и заорал, что грузовики сейчас же отправляются. Мне только и осталось, что смотреть, как она уходит от меня в круговерти этого переезда. И больше я ее никогда не видел.