Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 105)

– Много, конечно же.

– Они не знают, долетят ли до другого берега, но в их птичьих головках пляшут образы солнца и горячего песка, и это, дружище Фарже, заставляет их лететь и лететь вперед.

Механик поднимает глаза от таблицы.

– Фарже, когда движешься за красивым миражом, это может завести в никуда, но дорога исполнена надеждами.

Оба секунду молчат.

– Месье Сент-Экс…

– Да?

– Будьте осторожны там, наверху.

– Знаешь что, Фарже? Если меня оттуда и собьют, я ни о чем не пожалею. Меня страшит термитник будущего и эта его этика роботов.

Он обводит взглядом двести приборов своего самолета и свои старые руки. Он выполнит свою миссию. Отправится на войну. Но войны он не понимает. На миг оборачивается к механику и произносит для него в ларингофон последние слова, прежде чем дать сигнал, что все в порядке и он готов к взлету.

– Я создан для того, чтобы быть садовником!

Фарже улыбается ему и закрывает кабину.

Полет длительностью три с половиной часа, до Гренобля. Союзнические войска, высадившись на пляжах Нормандии, открыли смертельную брешь в подбрюшье Третьего рейха. Зверь истекает кровью и пятится. Учитывая скорость, с которой изменяются линии фронта, сделанные им фотоснимки будут иметь пренебрежимо малое значение либо вообще никакого. Но это ему совершенно не важно, он не обидится, если снимки пойдут в корзину. Он выполнит свое задание, потому что в этом и состоит игра войны, шахматная партия, в которой отданные в жертву пешки оправдывает победа.

Солнце рассыпается ослепительным блеском по волнам. Теперь уже невозможно поведать Мермозу и Гийоме, что рева моторов у этих P-38 нет, есть только гудение шмеля. Этот полет может стать для него последним. Только отсутствие майора Гавуаля позволило благодаря его лычкам добиться того, что капитан, который распределяет задания, не вычеркнул его в последний момент из списка. Ему сорок четыре года. Его время пилота вышло. Он, конечно, мог бы купить себе легкий самолет и вылетать на прогулку по выходным, но одна мысль об этом его раздражает. Превратить авиацию в воскресный досуг кажется оскорблением его профессии. Ему говорят, что если оставить авиацию, то у него будет больше времени, чтобы писать. Он тяжело вздыхает под маской, и она запотевает. Они ничего не понимают. Писать – это уже следствие!

У него остается, это правда, его последний вызов: закончить книгу о цитадели, как называет ее Николь, ту книгу, что еще нужно как следует проредить, чтобы добраться до сути.

Термометр показывает тридцать градусов ниже нуля. Альтиметр – восемь тысяч метров. Далеко внизу рисуются очертания берега Франции. Несколько дней назад он написал матери. Она все еще крепкая женщина, работает волонтером – старшей медсестрой. Он очень просил ее: если когда-нибудь постучит в ее дверь Консуэло, ища пристанища, принять ее. Консуэло считает себя очень сильной, но она хрупкая. Его до глубины души трогает ее упорная вера в то, что она способна противостоять всему миру своими безобидными шипами.

Он немного снижается, чтобы видеть, как дышит земля. И вспоминает первый урок географии, который преподал ему Гийоме в том ангаре под Тулузой: три апельсиновых дерева, скрытый в траве ручей… Только это и важно.

Краешком глаза он замечает темное пятнышко слева от себя, и его сердце начинает колотиться. Пятно уменьшается. Он его заметил. Закладывает вираж, чтобы пристроиться в хвост. Идет за ним. Немецкий «мессершмитт».

Скрыться некуда – немецкий самолет слишком близко. Он его не видит, но знает, чувствует, что тот приближается сзади, растет. Выхода нет – прыгать с парашютом над морем невозможно.

Вдоль спины вырастает ледяной столб. Страх парализует. Его первое побуждение – выжать полный газ и попытаться оторваться, хоть он уже знает, что это невозможно, дистанция не позволяет. Уже нет. Немецкий истребитель слишком близко, идет на полной скорости. Он мог бы попытаться начать петлять и отчаянно рыскать в воздухе, но нет. Не хочет он быть мышкой, которая в ужасе драпает от кошки. Если таким должен стать финал представления, то он его примет. Если должен упасть занавес, так пусть падет. В конце концов он все равно падет. В тот решающий миг, когда все чувства обостряются ослепительной ясностью прозрения, что смерть – это всего лишь грань, а настоящий разгром – это страх. И в то мгновение, когда он уже свободен от сомнений, страсти отступают. Все приходит в равновесие.

Немецкий летчик уже почти на расстоянии выстрела. Уже кладет палец на боек двадцатимиллиметровой пушки MG.

В этот последний миг перед ним встает образ Лулу. Ее рыжие волосы, белая кожа, зеленые глаза. И тогда он вдруг прозревает. Он всю жизнь ошибался! А теперь видит эту ошибку! Он всегда думал, что самое важное – быть любимым, но теперь, в этот ключевой момент, осознает, что самое важное – любить. Любовь к Лулу озарила его жизнь. Как же ее ненавидеть! Никогда он ее не ненавидел, как бы ни притворялся, что ненавидит, он обожал ее и по-прежнему обожает. Столько искать любовь, рыть в ее поисках землю и только теперь понять, что она все время была у него на ладони: любовь, что нас спасает, не та, которую мы просим, а та, которую мы даем. Фонарщик это знал: подарок – не свет, а то, что ты его зажигаешь.

Тони слышит звук мотора немецкого истребителя. Он уже на расстоянии выстрела его пулемета. Он это знает. И чувствует позади извивающееся тело змеи, готовой влить в него свой яд. Это его судьба. Он отпускает штурвал и улыбается так мирно и спокойно, как не улыбался с самого детства, когда мама подходила к его кроватке подоткнуть одеяло. Настал его миг – миг ухода.

Желтая молния. Он не закричал.

Упал мягко, как слетает лист с дерева.

31 июля 1944 года в полдень майор де Сент-Экзюпери не вернулся на базу в Бастию, как ожидалось. Он не вернулся больше никогда. Его тело так никогда и не было найдено.

Глава 91. Тулуза, 1945 год

Редактор одной из тулузских газет, зажав в одной руке записную книжку, второй открывает дверь офиса уже закрытой компании «Эр Блю». В помещении все несет на себе печать упадка, новизной здесь и не пахнет. Постер с обтрепанными уголками сообщает: «Эр Блю: услуги по скоростной доставке авиапочтой. Для утренних почтовых отправлений в города, входящие в панель расписания полетов (Париж, Гавр, Лиль, Нант, Тулуза и Бордо), гарантирована доставка в тот же день. 2,5 франка за обычное письмо весом до 10 граммов».

Маленькая авиакомпания, как и многие другие, была вынуждена прекратить свою деятельность в связи с войной, и теперь в ее офисе остается лишь ее основатель, опытнейший в своем деле специалист. С утра он приводит все бумаги в порядок, а после обеда этот порядок нарушает. Его супруга, сидя в кресле, близко подносит к глазам свою работу – она вяжет крючком. Мужу ее совершенно нечего делать в офисе с тех самых пор, как три года назад компания прекратила свою деятельность, но он терпеть не может сидеть дома. Вот и ей приходится наведываться сюда по вечерам, чтобы не быть совсем одной.

– Месье Дора?

Усы его поседели, а костюм – пообтрепался. Но это он, Дора.

– Кто вы? Компания закрыта.

– Меня зовут Буффар, я журналист из «Эхо дю Миди».

– Что вам нужно?

– Полагаю, вам уже известно об исчезновении на Корсике авиатора и писателя Антуана де Сент-Экзюпери.

Дора не подтверждает и не отрицает этого. Только сверлит его своим неизменно пронзительным взглядом.

– Насколько мне известно, некоторое время он был наемным работником под вашим руководством.

– Он не был работником, он был летчиком.

– Произошла трагедия! – неискренним тоном восклицает журналист перед хмурым лицом собеседника.

– Мне нечего вам сказать.

– Но, – проявляет настойчивость журналист, – разве вас не трогает смерть этих пилотов в таком молодом возрасте: Сент-Экзюпери, Гийоме, Мермоз?

– Совершенно нет.

– Как же это возможно?

– Они сами избрали свою судьбу.

– Но даже если и так, разве вас не огорчает, что они так бездарно лишились своей жизни?

– Вы ж ничего не понимаете! – Дора со всей силы ударяет кулаком по столу, и карандаши подскакивают в воздух. Жена его на мгновенье переводит взгляд поверх очков и тут же снова сосредотачивается на своем вязании. – Вон отсюда!

Журналист уходит, а Дора встает под скошенным на него взглядом жены. Он идет к окну, складывает руки за спиной и внимательно изучает вечернее небо. Они уже не вернутся, но его долг – их ждать.

Жена подходит к нему.

– Дидье, я же знаю: ты оплакиваешь гибель твоих мальчиков.

– Быть может.

– И оно действительно того стоило?

– Каждый прожитый ими год равнялся десяти. Они победили свои страхи, побывали в удивительных местах, куда никто до них не добирался, они добивались того, что казалось невозможным, они жертвовали собой, чтобы люди в самых далеких уголках мира получали свою почту. Не знаю, стоило ли оно того, но кое в чем я уверен: их жизни были исключительными.

Эпилог. Бретань (Франция), август 1945 года

На плече у Фарже – парусиновый вещмешок с вышитым крылом самолета. Гражданская одежда кажется непривычной, и шерстяной пиджак даже вроде как трет, после пяти-то лет жизни в военной форме и комбинезонах. На секунду он останавливается у балюстрады каменного моста, перекинутого через узенькую, но бурную речку, прямо напротив водяной мельницы с огромным колесом, обсаженной цветами. Один из тех уголков, в которых хочется остаться навсегда. Надпись на мосту гласит, что он в Понт-Авене.