Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 102)

– Да. Или я его очень плохо знаю, или должен усомниться в том, что его оставит равнодушным француз, который жаждет сражаться за свою страну против нацистов.

Через десять дней на его имя по адресу места жительства доктора Вимё приходит официальное письмо из штаба союзных войск в Северной Африке:

«Вы восстановлены в составе Четвертой группы Отряда воздушной фоторазведки, однако, принимая во внимание ваш возраст и состояние здоровья, вам разрешено произвести максимум пять боевых вылетов, после осуществления которых вы будете переведены в резерв в звании подполковника со всеми положенными этому званию регалиями». Письмо подписал не кто иной, как генерал Ира Икер.

Тони выскакивает из плетеного кресла, бежит через весь дом, мимо гостиной, которую его друг доктор использует как приемную частной клиники, и врывается во врачебный кабинет, к ужасу пациентки, которая лежит на смотровой кушетке обнаженной по пояс и сопровождает его вторжение громким воплем. Вимё разозлиться не успевает. Тони кидается ему на шею и чуть ли не сбивает с ног.

Глава 88. Корсика, 1944 год

Лето в Бастии, на юге Корсики, жаркое, а солнце – ослепительное. Но все же ему нравится носить кожаную куртку авиатора и солнечные очки в золотой оправе. Этому он научился, когда был почтовиком: если ты пилот, то пилот при любой погоде. Он направляется к строению, где размещается офицерский клуб IV группы фоторазведки. Как раз то самое место, где после восьми месяцев простоя в Алжире он и хотел оказаться. Попасть сюда стоило ему неимоверных усилий. И тем не менее никакой эйфории. Он одержал победу в личной войне, но теперь начнется война настоящая, война с улыбками на юных окровавленных лицах, с родителями, которым не суждено увидеть своих сыновей.

Он там, где, как он думает, и должен быть, но счастья не ощущает. Ни один приличный человек не может быть счастлив на этой войне.

Вспоминается далекая ночь в Париже, ближе к рассвету: они стоят на набережной, опершись локтями о парапет, глядя, как течет Сена, и сердце охватывает эта невнятная рассветная печаль, когда рождающийся свет растворяет призрак ночи смеха и вина. И тогда он спросил у Мермоза, счастлив ли тот. Мермоз обернулся к нему, как делал всегда, чтобы заглянуть в глаза со свойственной ему серьезностью, от которой сжималось сердце: «Конечно, нет! Это была бы трагедия. Когда ты счастлив – тебе больше не за что бороться». Ему так не хватает Мермоза и Гийоме. Мир без них стал пустыней.

Когда он подходит к беленому дому, в котором размещаются офицеры, навстречу ему выбегает ординарец с сообщением: у него гости. Имя визитера называть излишне. Аромат «Шанель» говорит сам за себя.

– Привет, майор.

– Николь! Ты всегда знаешь, где меня найти. – И вдруг хлопает себя по лбу, словно только сейчас догадался. – Так мое направление в Бастию – твоих рук дело, так ведь?

Она загадочно улыбается.

– Ты меня переоцениваешь.

Они выходят на улицу и идут гулять по проспекту, обсаженному миндальными деревьями.

– Ты пришла мне сообщить, кто ты такая?

– Антуан, это глупо. Я – это я. И моя любовь к тебе настоящая. Быть может, это самое настоящее, что есть в моей жизни.

– В таком случае все остальное в твоей жизни – ненастоящее?

Оба останавливаются и смотрят друг другу в глаза.

– Черт побери, Николь, а я уже начинал любить тебя.

– Что ж, это не так плохо.

– Не могу я любить того, о ком я не знаю, кто он. Того, кто то появляется, то исчезает. Это делает и Консуэло, но ее-то я всегда знаю где найти: с этими ее пустомелями-артистами.

– Тебе давно уже следовало оставить эту женщину.

– Ты вот никогда не хотела развода с мужем. Кстати, он настоящий муж или прикрытие для твоей работы?

– Я не шпионка. Или не в полном смысле шпионка.

– А кто же в таком случае?

– Я женщина, которая помогает своей стране.

– Николь, ты просто какая-то шкатулка с секретами.

– Все мы такие. Человек без секретов никому не интересен.

– Я знаю, что ты не можешь ответить на большое число вопросов, но я прошу тебя ответить мне всего на один и ответить честно, потому что для меня это очень и очень важно.

– Идет.

– Для тебя действительно имели значение те страницы из «Земли людей»?

– Это лучшее, что ты написал.

– И тебе действительно было интересно, когда я читал тебе книгу, которую я пишу, хотя и урывками?

– О цитадели? Без сомнения! Там такие мощные образы!

– Пожалуйста, пойдем сейчас ко мне на квартиру.

– Ты хочешь заняться со мной любовью?

– То, чего я хочу, вещь гораздо более интимная.

Когда они приходят в его комнату, в которой, как всегда, полный бардак, он откуда-то достает обувную коробку с рукописью «Цитадели».

– Над этим еще работать и работать, но я хочу, чтобы ты эти страницы сохранила. Это единственная важная вещь, которая у меня есть. А на войне ведь никогда не знаешь…

Она берет пачку бумаги и прижимает к груди.

– Антуан, я никогда тебе не врала.

– Ты никогда не говорила мне правду.

– Правда тоже вводит в заблуждение.

Тони берет ее за талию и прижимает к своему мощному телу. Она хочет что-то сказать, но раньше, чем начинает говорить, он ее целует. Он знает, что в одном поцелуе Николь больше правды, чем в тысяче ее слов.

– Работай дальше. Я еще вернусь – за продолжением!

– Я знаю.

Глава 89. Корсика, 1944 год

Он выполнил уже два боевых задания на самолете «Локхид P-38 Лайтнинг». Машина – настоящая молния! Новейший самолет-истребитель с раздвоенным хвостом и двумя мощными моторами по тысяче лошадиных сил в каждом. У тех «Бреге», на которых он летал над Пиренеями и пустынями, был всего один мотор в сто восемьдесят сил.

Но не все там замечательно: в кабине пилота, сделанной в форме пузыря, на высоте в девять тысяч метров царит полярный холод. При наборе высоты и при ее снижении острая боль пронзает его уже чиненые-перечиненые суставы. Большое тело жадно поглощает струйку кислорода, поступающую в маску, и порой он боится потерять сознание. На борту неимоверное количество аппаратов, за которыми нужно следить. Вчера он летал не куда-нибудь, а в самое настоящее средоточие немецких линий, но сам полет уже не доставляет тех переживаний, что раньше.

Он прогуливается по полосам, обставленным походными палатками и готовыми домиками, так уйдя в себя, словно в лесу. Подходит к «Локхиду» с открытым двигателем, куда до пояса залез какой-то механик – снаружи виднеются только его ноги в синем комбинезоне. Когда голова высовывается, Тони охватывает радость.

– Фарже, как же я рад тебя видеть!

На юном лице механика, до черноты перепачканном в смазке, расплывается широкая улыбка.

– Месье Сент-Экс!

– Фарже! Ты вылитый зулус!

Вдруг тот замечает знаки различия на воинской форме.

– Извините, месье. То есть я хотел сказать… Жду ваших приказаний, господин майор!

– Черт подери, Фарже, когда вокруг никого нет – к дьяволу эту воинскую галиматью. Я раздобыл себе форму в мастерской у театрального портного, который меня спрашивал, сколько галунов я пожелаю. Так что при желании я бы мог нашить себе галунов до середины задницы.

Оба смеются.

– Как дела, Фарже?

– Да без конца ходят разные слухи: то нацисты наступают, то нацисты отступают, то Гитлер заключил сделку с дьяволом… А сам я не могу рассказать ничего интересного, у меня все то же: я всего лишь ковыряюсь в моторах «Эллисон» и сражаюсь с противовращательными винтами.

Тони медленно кивает, как и всегда, когда приходится услышать нечто важное.

– А знаешь, Фарже, вот есть Главный штаб – они там собираются, раскладывают на столе карты, втыкают разноцветные булавочки и часами обсуждают. Но знаешь, чему я научился за это время? Что войну выигрывают хорошие механики, вот как вы.

– Вы всегда преувеличиваете! Я всего лишь гайки закручиваю.

Тони с нежностью глядит на этого солдатика их мастерских, худенького, с красивой улыбкой: он может рассчитывать только на медали пятен смазки, однако противостоит армии Рейха, оружием имея только разводной ключ. Тони убежден, что, если бы все французы, каждый на своем месте, с должным усердием закручивали свои гайки, как этот парень, немцы бы их никогда не одолели.

– Нет, Фарже, вы не гайки закручиваете. Вы замешиваете тесто.