Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 101)
Когда голова доктора показывается в дверях кабинета, на его лице выражено неудовольствие.
– Сейчас не могу! Меня больные ждут!
– Доктор, офицеру срочно требуется неотложная помощь. Лично я не возражаю, чтобы его приняли без очереди.
Другие пациенты тоже не возражают.
– Вот видите, доктор? Ваши больные – люди сострадательные.
– Да вы ведь понятия не имеете, о неотложности какого рода идет речь! – сердито восклицает Вимё.
Окинув публику странным взглядом, Тони трясет рукой с зажатыми в ней листами.
– Мне нужно, чтобы доктор прослушал эти страницы. Как же я иначе узнаю, на верном ли я пути?
– Но… о каких страницах вы говорите? Вы больны или нет? – спрашивает мужчина в весьма преклонном возрасте. А другой потихоньку, повернувшись к сидящему на соседнем стуле, крутит пальцем у виска, показывая, что да, тот действительно болен, однако плохо у него с головой.
– Вы правы! Литература – болезнь! Это займет всего несколько минут. Вы все можете послушать!
Тони смотрит на сердитое выражение лица доктора. Сдается, складывает листочки и возвращается в комнату, которую доктор, его приятель, любезно предоставил в его полное распоряжение на то время, которое ему придется провести в Алжире.
Два дня назад, когда Вимё вернулся ночью после дежурства в больнице, Тони воспользовался случаем и затащил его в свою комнату – зачитать кое-какие фрагменты. Тот был измотан и в дурном настроении и, возможно, именно поэтому сказал, что на его ухо все это звучит как воскресная проповедь во славу некоего бога, только ему не понять – какой религии. Это Тони ничуть не обескуражило. Его бы больше огорчило, если бы тот сказал, что его герой, который распоряжается судьбой своих подданных в строгом соответствии с идеалами равенства и справедливости, показался бы ему элитарным и патерналистским. Хуже было то, что доктор высказал мысль, что такого рода правление не может не привести к авторитаризму, и вот тут-то Тони стал возмущаться. Одним прыжком, отбросив и едва не сломав, он выскочил из плетеного кресла, сидя на котором обычно пишет.
– Да как же вы все спутали – мораль с авторитаризмом! Разве аморален капитан, когда приказывает своей роте лечь на землю, потому что, если этого не сделать, их, как косой, срежет пулеметная очередь? – заявляет он.
– Да, но, начав приказывать… когда следует остановиться? – возражает Вимё.
– Речь идет не о приказах ради приказов! Я ведь имею в виду не высокомерие многих военных, которые полагают, что командовать – это как можно громче орать. Я говорю о величайшем смирении того, кто повелевает: он должен слушать своих людей, должен смотреть на них, понимать их, любить их больше самого себя. Важно только общественное благо.
Доктор Вимё, обессилев, в конце концов соглашается, признав его правоту. И ценность победы для него не умаляет даже то, что врач безудержно зевает и после третьего одобряющего кивка засыпает на стуле.
Вимё, занимавшемуся врачеванием, не раз приходилось наблюдать хрупкость человека, панический страх смерти, приводящий к самым крайним проявлениям эгоизма, отчаянье перед болью. Он понимает и даже разделяет это утопическое стремление к мировому правительству, долженствующему действовать поверх всех границ, несмотря на национальные, расовые и религиозные различия, но он думает, что этот совершенный лидер без единого нравственного изъяна, о котором мечтает Тони, принадлежит не роду человеческому, а исключительно литературе.
Тони сидит в своей комнате, занимаясь правкой рукописи, поисками верного пути в лабиринте слов, когда раздается стук в дверь. За дверью его старый друг по Нью-Йорку, артист, которого в шутку величают Ришелье. Тони воздевает руки и улыбается.
– Вот так сюрприз! В Алжир пожаловал Ришелье собственной персоной, вместо того чтобы блистать на Бродвее. Что ты здесь делаешь?
– Воюю, как и ты.
– Да я-то всего лишь лодыря гоняю в этой комнате. Хочу отдать за Францию свою жизнь, а они не хотят дать мне самолет. Как думаешь, справедливо?
Тут Тони замечает в его руке маленький кожаный чемоданчик, прямо-таки роскошный, и тотчас его узнает. Это тот, что однажды купила себе Консуэло! Ришелье улыбается.
– Это тебе из Нью-Йорка прислал некто, кто о тебе не забывает.
Тони хватает чемоданчик и торопливо, как дети свои рождественские подарки, его открывает. Внутри несколько книг, о которых он писал Консуэло, упоминая, что хотел бы их прочесть. А еще семьсот отпечатанных его секретаршей страниц с рукописными и надиктованными им заметками к той книге, что напоминает бесконечно длящееся размышление. Книга эта еще не получила окончательного названия, а временно зовется «Каид». Также там обнаруживается баночка с красной икрой, подернутой пленкой плесени, и бутылка вина из Бордо. И записочка от Консуэло, где она сообщает, что начала делать керамических зверюшек, вдохновившись средневековым бестиарием, купленным у букиниста на Пятой авеню.
– Нужно это дело отметить!
– Нет, Тони, не открывай бордоское. Прибереги для какого-нибудь особого случая.
– Какой еще особый случай тебе нужен? Разве не годится приезд безумца, что преодолел полмира с чемоданом, набитым исписанными страницами и икрой?!
И они опустошают эту бутылку, пока он своим глубоким и даже поставленным голосом зачитывает некоторые места из рукописей. А еще он говорит Ришелье о том, что уже несколько месяцев пытается через свои контакты добиться восстановления в отряде воздушной разведки.
– В Алжире борешься не с Гитлером, а с военной бюрократией.
Ришелье хочет узнать, в каком состоянии в Алжире светская жизнь.
– Да хуже, чем в самом распоследнем провинциальном городишке самого северного уголка Франции! Здесь думают, что признак хорошего тона – оттопыривать мизинчик, когда пьешь коктейль.
Но Тони не может не признать, что хоть большого желания выходить в свет у него здесь нет, однако одиночество невыносимо. И он принимает все приглашения на обеды, ужины и встречи.
Берет с собой колоду карт и развлекает народ. Рассказывает о своих полетах с авиапочтой, но вскоре убеждается, что людям наскучили старые истории – они жаждут свежих новостей с фронта.
– Один офицер, очень хороший мой знакомый, хлопотал через некоего подполковника, приближенного к де Голлю, в руках которого все нити. Однако ходатайство вернулось без удовлетворения, с его собственноручной пометкой: «Оставить без назначения».
– Ну и дела…
В эту минуту появляется еще один гость в сопровождении ассистентки доктора.
– Это я его сюда пригласил, надеюсь, что ты не против. Человек горит желанием с тобой познакомиться. Известный фотограф журнала «Лайф», только что приехал в Алжир, хотел тебя сфотографировать.
– Слушай, Ришелье, мог бы вообще-то меня предупредить… Вам придется меня извинить. Я ведь наполовину в пижаме!
Джон Филлипс высок, строен и прекрасно говорит по-французски.
– Для меня еще бо́льшая честь – быть принятым так по-домашнему.
В глазах Филлипса знаменитый писатель, погруженный в маразм своих прошений, утонувший в плетеном кресле, – медведь, запертый в клетку для воробьев.
– Если вы пришли за фото героев войны, то явно оказались не в том месте. Я в данный момент отстранен от войны – я на каникулах.
Разговор постепенно оживляет Тони.
– Знаете что? Могу приготовить для вас коктейль собственного изобретения. Я ему даже имя еще не придумал.
Тони снимает с полки бутылку мускатного вина и бутылку водки. Смешивает то и другое и на маленькой спиртовой горелке, на которой кипятит себе чай, подогревает этот напиток, а потом разливает по чашкам.
– Предложите тост, – просит он фотографа.
И Филлипс чувствует на себе взгляд больших лягушачьих глаз хозяина. Тот проверяет его на догадливость.
– Давайте выпьем за любовь!
Тони кивает.
– Выпьем!
Отпивает из своей чашки хороший глоток и снова смотрит на фотографа.
– Скажите-ка мне вот что. Как бы вы определили любовь?
– Но я всего лишь фотокорреспондент, который изредка пишет телеграммы для прессы. А вы писатель! Дайте свое определение.
– Но я вас первый спросил…
Тони никогда не отступает от однажды заданного вопроса. Филлипс улыбается. Игра ему нравится.
– Описать любовь я не смогу, это слишком сложно. Но я могу дать определение от противного: если нечто можно объяснить словами, то это не любовь.
Тони на несколько секунд умолкает, фотограф ждет его вердикта. Тот ударяет рукой по столу, а потом вновь поднимает стакан.
– Мне нравится! А знаете, Филлипс, в юношеские годы я начинал писать стихи, но бросил и больше к этому не возвращался. Это было похоже вот на что: как будто клеишь в альбом свежие цветы, а когда открываешь его через несколько дней – там лишь засохший мусор. Вы когда-нибудь по-настоящему влюблялись?
– Ну да. Целых три раза.
– А ты, Ришелье?
– Думаю, что больше ста.
– Вы счастливчики! А я всего полтора.
Тони не желает шире приоткрывать эту дверь и возвращается к своим жалобам на образовавшийся у него застой в военных делах.
– Я очень коротко знаком с одним полковником главного штаба США в Северной Африке. Он работает помощником генерала Икера, – сообщает Филлипс.
– Главнокомандующего?