Антон Тамонов – Цивилизация Вавилон. Предчувствие (страница 9)

– Сидоров, – произнёс человек в мешковатом пальто и, дружелюбно улыбнувшись, протянул руку. Улыбка была механической, тренированной до автоматизма где-то в коридорах власти или спецслужб. Ладонь оказалась сухой и крепкой, как обожжённая глина из сибирской траншеи. Василий машинально пожал руку, почувствовав холод металлических колец часов под манжетой водолазки Сидорова, словно скрытый артефакт под слоем обыденности. Николай Семёнович крякнул и исчез в темноте коридора, словно слившись с тенью от батареи отопления, которую Василий всегда забывал закрыть заслонкой.

– Савельев, – машинально ответил он, почуяв запах влажной шерсти пальто, смешанный с отдалённым ароматом табака, который висел в комнате общежития словно призрак прошлого. Сердце Василия застучало под рёбрами. Словно гусеница бульдозера по гравию. Его стопы почувствовали мнимый склон траншеи, мягкий и скользкий под сапогами той давней сибирской жары рядом с прохладной, тёмной плитой. Сидоров уже шагнул в комнату, минуя коменданта, который исчез как тень за захлопнувшейся дверью. Его темно-карие глаза скользнули по столу, словно искали что-то конкретное: лампа «Лермонт» криминалистический микроскоп, журнал «Материаловедение», приоткрытая сумка на стуле, журнал «Советская молодёжь», из-под края которого виднелся уголок серого платка с синей каёмкой, скрывающего осколок плиты, будто свидетельство преступления, которое надо спрятать от следователя за секунду до обыска.

Сидоров ещё раз улыбнулся широко и неестественно, будто тренировался перед зеркалом в каком-то учебном центре КГБ для работы с интеллигенцией, где учат, как усыплять бдительность будущих адвокатов и учёных перед ударом ножа в спину их надеждам и мечтам. Улыбка его была как щит, за которым скрывалась стальная холодность, которая уже чувствовалась Василием сквозь воздух комнаты, наполненный запахами старых книг и его собственного пота на ладонях от волнения, перед нежданным визитом незнакомца в сером пальто – слишком простом, чтобы быть настоящим, слишком мешковатом, чтобы казаться обычным.

– Василий Андреевич? – Спросил Сидоров мягким голосом, будто проверяя реакцию на имя-отчество. Глаза его скользнули по столу, задержавшись на газете с заметкой о Молебке. Василий вдруг подумал, что осколок плиты под журналом, завёрнутый в платок, лежит слишком на виду, будто кричит о своём существовании от близости этого человека. Василий кивнул, машинально показывая рукой на единственный свободный стул в углу комнаты, где висел потрёпанный плакат с цитатой Ленина о праве и государстве словно ирония судьбы над всей ситуацией, которая разворачивалась сейчас в его комнате общежития юрфака ЛГУ.

Сидоров посмотрел на стул, его глаза словно сканер бесшумно двигались по поверхностям, по стопкам книг, по столу, где лежал журнал «Материаловедение», открытый на странице с микроснимками сплавов для гиперзвуковых аппаратов США, которые, имели странное структурное сходство с тем, что Василий минуту назад разглядывал под окуляром микроскопа на краю маленького осколка. Осколка, который лежал сейчас под журналом и книгой по уголовному праву на столе, словно труп под тонким слоем песка, который надо было скрывать любой ценой перед глазами этого человека в сером, пальто которого пахло не Питером, а скорее холодом кабинетов Лубянки или коридоров зданий без вывесок, где решались судьбы людей, узнавших слишком много о слишком странных вещах, найденных в траншеях стройбата Красноярского края в 1987 году.

– Вижу, вы немного озадачены моим визитом, – сказал Сидоров, мягко усаживаясь на стул. Его пальцы сложились перед собой, будто он готовился читать лекцию, а не вести допрос, хотя допросом это пока ещё не было, но напряжение в комнате было таким плотным, что Василий почувствовал его на коже, как влажность перед грозой в тайге, когда тучи сгущаются над просекой, где теперь зарыта плита, по приказу Тарасова. Сидоров, или человек, представившийся Сидоровым, сидел, слегка улыбаясь, и смотрел на него глазами, которые видели все и ничего одновременно.

– Озадачен? – прокряхтел Василий, пытаясь скрыть дрожь в голосе, которая поднималась из живота, где холод осколка будто ожил снова жгучим пятном воспоминания о том, как Гибадуллин шептал про Виманы, глядя на стену транше, – скорее удивлён неожиданному визиту в восемь вечера перед подготовкой к защите диплома, – добавил он, делая шаг к столу и подавляя желание скрыть угол платка с синей каёмкой, где лежал осколок плиты, словно улика, которую вот-вот изымут из-под тонкого слоя бумажной маскировки.

Сидоров помолчал пару секунд, словно забыв, зачем пришёл.

– Ах да… – сказал Сидоров, внезапно оживляясь, словно его заводная пружина внутри, наконец, провернулась до нужного паза. Он полез в карман пальто, из которого сначала появилась пачка «Казбека», а затем гибкая темно-синяя корочка с выпуклой золотой печатью и кислотной зелёной каёмкой по краю – знак особого статуса в иерархии грозных ведомств, где слово имеет вес пули. Василий машинально принял удостоверение, почувствовав на пальцах холодный винил и запах типографской краски, смешанный с табаком. Его глаза скользнули по тексту в полумраке комнаты: «Иван Иванович Сидоров, Комитет Государственной Безопасности СССР» и ниже уже неразборчивым штампом что-то про «5 й отдел», что заставило сердце Василия сжаться, как пружина от старого будильника, готовую сорваться в тревожной вибрации внутри грудной клетки, где бульдозерный шум давности вдруг оглушил его звоном гусениц по щебню.

Но Сидоров уже выхватил корочку обратно движением фокусника и говорил мягко, как будто они старые приятели, случайно встретившиеся в библиотеке, а не в комнате общежития, где на столе лежал запретный артефакт тайги:

– Я из отдела прикладной науки… – он сделал паузу, изучая эффект своих слов, как бильярдист, просчитывающий траекторию удара шаров по сукну. Василий заметил, как его глаза скользнули к окну, где пузырьки дождя плыли по холодному стеклу окна, словно повторяя микроскопические поры материала.

«Интересно, какому отделу науки нужны агенты КГБ с такими удостоверениями?» – Подумал Василий.

– Прикладной науки? – переспросил он еле слышно, чувствуя, как горло пересохло, будто он лизал пыль с гравийного слоя над плитой, которую засыпали по приказу Тарасова, чей призрак стоял сейчас за спиной Сидорова, словно тень в углу комнаты, полной книг по праву, которые стали вдруг бесполезными, как ломы о гладкую поверхность древнего артефакта под бетоном взлётки подскока, где теперь, возможно, садились перехватчики МиГ-31, охранявшие нёбо над Сибирью от невидимой угрозы.

Темно-карие глаза Сидорова сузились, словно диафрагма фотоаппарата «Зенит» перед щелчком затвора, записывающего улику, которую сейчас будут изымать из-под тонкого слоя легальной ширмы студента юрфака, изучающего материалы экстремальных сред. Возможно, слишком экстремальных для советской науки конца восьмидесятых, где перестройка ещё не добралась до пятого отдела комитета госбезопасности, который специализировался на делах, не имевших аналогов в Уголовном кодексе РСФСР. Особенно если за преступлением скрывалось нечто большее, чем человек или группа людей, замешанных в государственной измене или шпионаже в пользу вероятного противника. Противника, который, возможно, был не с запада, а с других звёзд или времён, что казалось Василию ещё более безумным, чем диплом по криминалистике, который он писал вместо сна последние два месяца, пока изучал микросрезы осколка под лупой, пытаясь найти рациональное объяснение угловатому символу, похожему на микрогравировку, но не на земной язык, известный лингвистам, а что-то куда более древнее и чужое.

– Специальный отдел прикладной науки… – повторил Сидоров мягко выделяя каждое слово, будто кладя монеты на стол перед крупной ставкой в покере, где ставкой была судьба Василия и его осколка плиты из сибирской траншеи, которую засыпали по приказу капитана Тарасова, чей приказ, возможно, исходил из каких-то высоких кабинетов, таких же, как тот, из которого пришёл Сидоров, который теперь сидел в его комнате общежития и смотрел на него глазами, видевшими плиту в тайге через отчёты Тарасова. Или, может быть, видел через другие отчёты о других подобных находках, которые случались в СССР за последние пятьдесят лет стройки коммунизма на костях политзаключённых и солдат стройбатов, где находили артефакты, не вписывавшиеся в марксистско-ленинскую картину мира и, поэтому зарытые бетоном новых объектов, как та взлётка подскока для перехватчиков в глубине Красноярской тайги, место, где теперь, возможно, садились самолёты на древнюю платформу для виман, если верить Гибадуллину, который, для своего места и времени, оказался почти пророком…

– Хотел вас спросить… – Сидоров сделал паузу, и Василию вдруг показалось, что осколок плиты под книгой по уголовному праву на столе как будто пульсирует сквозь ткань платка, излучая тонкую вибрацию, которую он раньше не замечал. Его пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладонь, оставляя полумесяцы боли, напоминающей удар стального лома о поверхность плиты под землёй в тот день, когда стержень отскочил, не оставив царапины. Сидоров тем временем продолжал, его голос оставался мягким, но в нём теперь проступали стальные нити неизбежности: – Точнее, кое-что показать и спросить… – Василий замер, переводя дыхание. Его взгляд упал на руки Сидорова, которые медленно двигались к внутреннему карману мешковатого серого пальто, пахнущего не питерской сыростью, а холодом архивов и пыльных коридоров зданий без номеров, где хранились секреты страшнее атомной бомбы.