Антон Тамонов – Цивилизация Вавилон. Предчувствие (страница 7)

И как не хватало ему сейчас Семёныча, который умер в своей маленькой квартирке год назад. Тихо, во сне – так рассказывали соседи. Не проснулся утром. Старик лежал с закрытой книгой на груди и очками, съехавшими на переносицу, будто просто решил отдохнуть среди страниц. На похороны пришли только трое: заведующая библиотекой, ещё одна библиотекарша, которая хорошо знала Семёныча и он, Василий, который знал старого библиотекаря так недолго, но который успел так много ему дать… Василий тогда подумал, что это хорошая смерть для библиотекаря. Но сейчас, стоя у стены в коридоре университета, он ловил себя на мысли: а если старик знал слишком много? Если кто-то просто… помог ему уснуть?

Наконец, сделав над собой усилие, он открыл глаза и оттолкнулся от стены. Сегодня у него под мышкой был научный журнал «Материаловедение экстремальных сред», который дался с боем – библиотекарша недовольно хмурилась, услышав про «диплом по криминалистике». И ещё – в кармане у него лежала газета «Советская молодёжь». В ней, на третьей странице, была статья о Молебской аномальной зоне на границе Свердловской и Пермской областей. Статья большая, публиковалась каждую неделю в течение месяца: «Тайна треугольника», «Разбитые огни в небе», «Следы на снегу». Названия кричали о чём-то необычном. О том, что Василий видел своими глазами два с половиной года назад в глухой тайге Красноярского края. Про Молебку предстояло прочитать и решить, заслуживает ли эта информация доверия.

Василий остановился у высокого окна с видом на залитый ноябрьским серым светом университетский двор. Пальцы сжали газету так, что бумага издала глухой хруст. Он закрыл глаза на мгновение – и снова увидел траншею глубиной четыре метра с тёмными плитами на дне, которые были холодными на ощупь, как вечная мерзлота. Видел испуганное лицо Гибадуллина, когда солдат сказал слово «Виманы». Видел лицо капитана Тарасова, когда тот приказал засыпать плиту и продолжать строительство взлётки. Воспоминания всколыхнулись с новой силой. Детектив внутри, тот самый, что когда-то заставил его поступить на юрфак, требовал действия. Он сжал пальцами край переплёта научного журнала – там были фотографии металлографических шлифов под электронным микроскопом. Он сравнит микроструктуру с узором своего осколка под криминалистической лупой. Кто знает? Может быть, хоть одна «сота» совпадёт? Или символы на ребре плиты повторяют хоть что-то из виденного человечеством?

Статью в «Советской молодёжи» следовало перечитать и проанализировать, что из того, что там было написано, заслуживало доверия? В статье про Молебку описывали огни в небе, которые двигались против ветра, и следы на снегу – идеально круглые, будто кто-то проткнул снег горячим прутом. Очевидцы говорили о чёрных фигурах в лесу – высоких, с непропорционально длинными руками. В одной из заметок упоминался местный геолог, который нашёл в тайге идеально круглую воронку с оплавленными краями. Василий резко остановился. Его взгляд скользнул по абзацу с описанием находки геолога: «На глубине двух метров обнаружены фрагменты чёрного стеклоподобного материала с микроячеистой структурой…» Кровь ударила в виски. Тот же материал? Та же структура? Он уже представлял себе карту: Молебка – север Урала, их стройбат – Красноярский край. Между ними тысячи километров тайги. Но если это части одного целого…

Шаги его стали твёрже и быстрее, гулкие звуки коридора переходили в глухое эхо. Василий почти бежал – неловко, по-студенчески, забыв про степенную профессорскую походку, которую так старательно перенимал на юрфаке. В кармане пальто газета словно жгла кожу, будто это была не бумага, а обломок той самой плиты, который сейчас ждал в холщовом мешочке. Он представил, как снимет платок, как прикоснётся к прохладной поверхности осколка – вдруг сегодня, после всех этих статей, заметок, гипотез, он увидит то, что пропустил раньше?

Воздух в его комнате в общежитии казался густым, пропитанным запахом старых учебников и металлической пылью от батарей. Василий разложил газету на столе рядом с журналом и потянулся к шкафу. Холщовый мешочек с осколком лежал там же, где и всегда – за стопкой конспектов по уголовному праву. Сердце бешено стучало под рёбрами – ещё секунда, и он увидит его снова. Василий достал его осторожно, будто яйцо азиатского дракона. Внутри, завёрнутый в серый носовой платок с вылинявшей синей каёмкой, лежал тот самый осколок. Он вытащил его, положил на стол рядом с фотоаппаратом «Зенит-Е» и криминалистическим микроскопом с кафедры уголовного процесса. Развернул платок. Осколок был как прежде: размером с ноготь большого пальца, тёмно-серая матовая поверхность с одной стороны и пористый неровный излом с другой. Он не бликовал. Не отражал медленно танцующие пылинки в полосе света из окна. Он просто лежал на ткани платка, безжизненный и немой. Василий включил настольную лампу под зелёным абажуром, чтобы свет не дал блика.

Он открыл журнал «Материаловедение экстремальных сред». Статья о матричных металлокерамических композициях для гиперзвуковых летательных аппаратов НАСА была иллюстрирована глянцевыми фотографиями металлографических шлифов под электронным микроскопом. Пунктиры кристаллических решёток, похожих на инкрустацию рыцарского доспеха. Василий включил настольную лампу «Лермонт». Жёлтый свет выхватил неровную грань камня. Он пододвинул микроскоп с масштабной сеткой. Сто шестидесятикратное увеличение. Дыхание его стало поверхностным, почти неслышным. Навёл объектив на границу скола. Мир в линзе распался на хаос. Но… ага! Вот оно! Под окуляром микроскопа проглядывала первозданная структура – шестигранные соты. То, что он разглядывал уже не раз. Правильные геометрические фигуры размером не больше зёрнышка мака. Ровные стенки без кристаллических дефектов. Слишком мелкие, слишком идеальные для современной земной технологии. Сотовая структура на фото в журнале была более грубой, более хаотичной… А здесь – правильная матрица, как пчелиные ячейки под микроскопом. Его пальцы занемели.

Василий сменил ракурс. Краешек осколка плиты. Там, где два с половиной года назад он узрел гравировку. Линза приблизила поверхность. Полупрозрачная оболочка над порами искажала изображение. Василий выключил лампу. Медленно прополз к окну. Осенний свет Питера – серый, без теней. Он поднял осколок на уровень глаз. Под косым углом к стеклу. Изменение преломления! Воздушный карман под замутнённой поверхностью вдруг ожил тенями. Он щурился, пока зрачки не расширились, как отверстие фотоаппарата. Тень разрезалась тонкой линией. Вертикальная черта. Вверху – горизонтальная чёрточка под углом. Ниже – едва заметная точка. Он замер. Это был не дефект материала. Это был один символ. Тот же контур угловатого штриха, идентичный гравировке на краю той гигантской плиты в тайге. Единственный знак на крохотном кусочке доказательства – неповторимый узор страха Гибадуллина…

Осторожно, как бомбу, он положил осколок на стол и схватил «Зенит-Е». Зеркальный видоискатель показал камень в резкой чёткости. Он выставил выдержку длиннее – полторы секунды. Замер дыхания. Щелчок затвора прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Плёнка запишет символ в деталях. Научное доказательство существования невозможного. Но доказательство – для кого? Для диссертации? Для академиков? Или для тех, кто написал это – или тех, кто боялся этого больше капитана Тарасова? Он вспомнил Тарасова: багровое лицо, пальцы, судорожно сжимающие планшет. То был не гнев глупого офицера. Тот приказ засыпать плиту был наполнен «страхом». Не зря Тарасов смотрел не на плиту, а поверх голов – словно ожидал взгляда с неба…

Сейчас, здесь, спустя два с половиной года, у него был только маленький осколок с ноготь его большого пальца. Этот кусочек лежал на столе общежития, бесшумный и безжизненный. Угловатый символ на его краю под лупой казался зарубкой на истории человечества. Василий провёл пальцем по грубой пористой поверхности скола – там, где стержень лома добрался до сердцевины. Он представил Гибадуллина, зажатым у стены траншеи, шепчущего «Виманы» с таким смешанным ужасом и экстазом. А теперь? Говорили, что Тимур Гибадуллин, рядовой строительного батальона, ушёл в религию сразу после дембеля. Уехал к родне – и будто растворился на необъятных просторах страны. Его религиозный экстаз у таёжной плиты оказался не просто испугом – он стал пророчеством души, уставшей от земного. Молится ли он о прощении за увиденное? Или об избавлении? Или тревожно ждёт возвращения тех, кто оставил платформу под двухсотлетними соснами? Капитан Тарасов… Про капитана Тарасова он не слышал вообще ничего.

Василий поднял осколок к свету окна. Серый питерский день преломился в микроскопических порах материала, создав иллюзию мерцания глубоко внутри. Его пальцы сжали древний артефакт. Это была не просто память о странной находке в сибирской тайге, это была «улика». Улика против официальной версии об истории Сибири, против командования батальона, приказавшего засыпать плиту песком и гравием, похоронить её под новой бетонной взлёткой для перехватчиков МиГ-31. Он представил себе слой за слоем: первый гравий, потом песок, потом бетонная плита взлётной полосы, а под этим всем – чёрная плита для «виман», гладкая и холодная, с выгравированными символами солнца и молитвами Гибадуллина на устах. Его детективное чутьё подсказывало одно: какой-то план скрывали они под этим слоями бетона и тишины. Не случайно Тарасов нервно смотрел в небо, а не на плиту под ногами солдат.