Антон Тамонов – 2245 (страница 8)

– Ты первая… живая женщина, которую я чувствую, – его голос прозвучал хрипло, будто через помехи временного разлома.

Кристина резко прикусила нижнюю губу, оставив на ней белый след зубов. Её пальцы дрожали, застряв между пуговкой блузки и цепочкой.

– Не смей так говорить, – прошептала она, но её глаза скользнули к его груди, где сквозь ткань проступали контуры мышц, выточенных гравитационными тренажерами 23 века.

Радослав вдруг почувствовал, как его ладони становятся влажными – пот, который его тело не производило с детских тренировок. Он поднял руку, наблюдая, как капли стекают по линиям хирона – тех самых ладонных складок, которые в его эпохе считались атавизмом. Кристина заворожённо следила за этим движением, её розовый ноготь коснулся его влажной ладони, как будто проверяя химический состав.

– Ты… не можешь знать, что будет, – её шёпот был прерывистым, губы дрожали так близко к его запястью, что он чувствовал тёплый выдох на своих венах, – это грех… или… – её голос сорвался, когда он вдруг прижал её руку к своей груди, где его сердце билось с непривычно ровной частотой. Она вскрикнула от неожиданности – первый громкий звук с момента их побега.

Радослав ощутил её ладонь, горячую и влажную, скользящую по его грудным мышцам, натыкаясь на шрамы от тренировочных имплантов – следы, которых не должно было быть в этом времени.

– Вот доказательство, – прошептал он, наблюдая, как её глаза расширяются при касании рубцов, – эти отметки – от гравитационных тренажёров, которых ещё не изобрели…

Кристина резко отдернула руку, словно обожглась, её пальцы сжали цепочку на шее так, что звенья впились в кожу.

– Ты… лжешь, – прошептала она, но её зрачки расширились ещё больше, поглощая свет от холодильника, – это невозможно…

Радослав внезапно схватил её запястье, перевернув ладонью вверх.

– Видишь эти линии? – Его указательный палец скользнул по её ладони, обнажая тончайшие узоры капилляров под кожей, – в моём времени таких нет. Наши тела давно изменились, – его голос звучал неестественно глухо, будто из-за толстого стекла.

Кристина резко дёрнулась, но не вырвалась. Её глаза застыли на собственной ладони, где его палец оставил белую полосу – временное обескровливание, которое тут же заполнилось румянцем. Она перевела взгляд на его ладонь.

– Это… ненормально, – прошептала она, ощущая, как её пульс бьётся прямо под его пальцами – слишком быстрый, слишком человеческий.

Радослав внезапно почувствовал головокружение – не от временного сдвига, а от запаха её волос, смешавшегося с запахом перегоревшей лампочки и старого масла на сковороде. Его веки дрогнули, непривычно тяжёлые без нейроимплантов, регулирующих фокус.

– Твоя рука… – Он наклонился, вдыхая запах её кожи – соль, мыло и что-то ещё, что его обоняние 23 века не могло классифицировать, – она тёплая. По-другому, чем у меня…

Кристина резко дёрнула руку, но её пальцы застряли между его – странное ощущение, будто она пыталась вытащить руку из песка.

– Ты… ты не можешь просто так… – Её голос сорвался, когда его большой палец провёл по линии её жизни – глубокой, чёткой, какой уже не бывает в его эпохе.

Радослав вдруг ощутил покалывание в кончиках пальцев – кровь, настоящая человеческая кровь, пульсировала под кожей, тонкой как папиросная бумага. Его собственные капилляры, оптимизированные для нулевой гравитации, казались сейчас грубыми шлангами.

–Ты права, – он выдохнул, вдруг осознав вкус её дыхания – сладковатый, с примесью утреннего кофе, который ещё не изобрели в его времени, – я не могу знать всего. Но я думаю… – Его губы дрогнули, произнося слова, которые никогда не предназначались для этой эпохи: – Ты будешь первой…

Кристина резко втянула воздух, её грудная клетка взметнулась под тонкой тканью блузки, когда она отступила к холодильнику. Синий свет обрисовал её силуэт, превратив её блузку в лужу теней.

– Как… первая что? – её голос сорвался на высокой ноте, когда он вдруг шагнул вперёд, его нога наступила на пролитый чай – коричневая лужа брызнула на старый, еще советский, линолеум.

Радослав почувствовал, как её дыхание учащается – не от страха теперь, а от чего-то другого, когда он поднял мокрую ладонь между ними. Капли чая стекали по его пальцам, падая на пол с тихими щелчками.

– Первая, кто узнает правду, – он прошептал, наблюдая, как её зрачки расширяются, поглощая этот намёк. Кристина резко прикусила губу, её ногти впились в дверцу холодильника с глухим стуком.

– Ты… обезумел, – её шёпот был горячим, прерывистым. Но её глаза скользнули вниз, к его груди, где влажная рубашка прилипла к шрамам будущего.

Радослав почувствовал, как её пульс бьётся в яремной вене – снова 170 ударов, предельная частота для её нетренированного организма. Его пальцы скользнули по её запястью, отмечая разницу: её капилляры расширялись хаотично, тогда как его сосуды реагировали с холодной точностью биомеханики.

– Ты дрожишь, – прошептал он, ощущая мурашки на её коже под тонкой тканью. Не её дрожь, а свою собственную – первый непроизвольный спазм за двадцать три года тренировок.

Кристина резко выдохнула, её дыхание обожгло его шею горячим влажным облаком. Она не отстранилась. Её пальцы сжали его запястье, ощущая непривычную для её мира структуру его кожи.

– Ты тоже, – её голос звучал хрипло, будто после долгого молчания. Глаза скользнули вниз, к его руке, где мускулы подёргивались мелкими судорогами – побочный эффект временного дисбаланса, который он никогда не испытывал в своём времени.

Радослав вдруг осознал запах её пота – солёный, горьковатый, с легкой примесью како-го-то неизвестного ему аромата. Совершенно иной химический состав, чем в его эпохе. Его носовые рецепторы, настроенные на распознавание космических газов, теперь бомбардировались примитивными феромонами.

Кристина резко дёрнула головой, её волосы хлестнули его по лицу – настоящие волосы, не синтетические нановолокна. Он почувствовал их текстуру: слегка жёсткие от водопроводной воды, с остатками шампуня, который ещё не научился беречь кожу головы. Её дыхание учащалось, грудь поднималась так близко, что он видел каждую каплю пота, скатывающуюся по её коже.

– Ты… это… – её голос прервался, когда его рука скользнула вдоль её шеи, пальцы зацепились за золотую цепочку, звенья которой мягко лежали на её коже. Она не отстранилась, её тело замерло в противоречии между инстинктом бегства и странным магнетизмом его прикосновения. Радослав ощутил, как её сонная артерия пульсирует под пальцами – хаотично, неэффективно, по стандартам его времени.

– Твоя кожа… – его голос звучал механически, будто нейроинтерфейс всё ещё фильтровал слова, но его пальцы уже действовали самостоятельно, скользя по краю расстёгнутой блузки, задевая пуговицу. Он почувствовал её дрожь – не страх, а что-то другое, когда его рука ощутила мягкую шелковую ткань. В его эпохе таких вещей уже не существовало.

Кристина резко вдохнула, её грудная клетка взметнулась, поднимая блузку так, что его палец коснулся тёплой кожи под тканью. Она не отстранилась. Её глаза, расширенные от чего-то, что не было страхом, застыли на его лице, будто пытаясь прочитать там инструкции к этому моменту. Радослав внезапно осознал микродвижения её ресниц – настоящих, не усиленных нанофибрами – как они трепетали, отбрасывая тени на её щёки в синем свете холодильника.

Она держала его запястье, её ногти – настоящие, хрупкие, без защитного полимера – впивались в его кожу, оставляя полумесяцы, которые его тело уже начало залечивать с неестественной скоростью. Это было второе повреждение, которое он получил в этом времени, и оно почему-то казалось важнее всех шрамов от тренировочных имплантов.

– Это… не то, что я ожидал увидеть, – прошептал он, следя, как её зрачки расширяются ещё больше, поглощая синий свет холодильника. Его пальцы замерли, не решаясь двигаться дальше, но и не отрываясь от тёплой кожи под шёлком. Ткань была живой, дышащей – в отличие от стандартизированных униформ его времени, где каждый шов регулировал температуру, а волокна самоочищались. Здесь всё пахло – её пот, дезодорант с какими-то цветочными нотами, что-то ещё, сладковатое и неуловимое, что заставляло его сходить с ума, будто его обоняние, настроенное на анализ космических газов, вдруг получило доступ к чем-то запрещённому.

– Боже, что мы делаем… – Кристина прошептала, но её пальцы лишь сильнее впились в его запястье, будто её тело противоречило словам. Радослав почувствовал, как её ногтевые лунки побелели от напряжения, а её пульс под его пальцами участился до тревожного ритма. Его собственное сердце, обычно работающее с точностью метронома, вдруг пропустило удар, затем забилось хаотично – сбой, который не предусмотрели его создатели.

– Ты, наверное, удивишься, – её голос звучал прерывисто, горячее дыхание обжигало его шею, – но ты первый, кому я такое позволяю… – её пальцы скользнули по его трицепсу, ощущая плотность мышц, почти невозможную для 2001 года… – Боже, ты даже не знаешь, как это… странно.

Радослав внезапно осознал, что он позволяет себе такое, чего никогда бы не позволил в своем времени. В эпоху, где каждый жест был просчитан и одобрен нейроинтерфейсами, его пальцы двигались с животной непосредственностью, впитывая тепло её кожи через шелк, будто его мозг отключил все протоколы. Кристина выдохнула, и её дыхание, насыщенное запахом утреннего кофе и чего-то сладкого – возможно, малинового варенья – ударило ему в лицо, заставив моргнуть. В его мире воздух был стерилен, лишен вкуса. Здесь же каждый вдох обжигал целой гаммой неизвестных ему ощущений.