Антон Седов – До приговора (страница 2)

Он заставил себя включить настольную лампу и разложил перед собой скудный пока улов: несколько фотографий с места преступления, распечатку звонков погибшего за последнюю неделю и предварительную справку от Семёныча, в которой сухим казённым языком сообщалось, что выстрел был произведён из оружия калибра девять миллиметров, предположительно с глушителем, так как никто из окрестных бомжей и редких прохожих звука выстрела не слышал. Пуля, извлечённая из головы потерпевшего, была сильно деформирована, но эксперт уже передал её на баллистику, пообещав результаты к утру.

Девушка по имени Аня, которой адресовались угрозы, на звонки не отвечала — Кравцов набрал её номер трижды, прежде чем отложил трубку и решил, что пошлёт участкового по адресу, указанному в базе. А пока нужно было собрать воедино всё, что он знал о погибшем, — и чем дальше он углублялся в его биографию, тем меньше этот человек ему нравился.

Виктор Сергеевич Лапин, тридцати семи лет, владелец небольшой транспортной компании, дважды привлекался к административной ответственности за хулиганство, один раз проходил подозреваемым по делу о нанесении побоев, но тогда потерпевшая — как водится, сожительница — заявление забрала, и дело тихо спустили на тормозах. Никаких явных связей с криминалом, никаких долгов, которые могли бы привести к заказному убийству, — по крайней мере, на первый взгляд. Обычный, в общем-то, портрет человека, который привык считать, что ему всё позволено, а если кто-то пытается ему возразить, то это временное недоразумение, которое можно решить силой.

И вот теперь этот человек мёртв, причём мёртв не в пьяной драке и не от ножа такого же ревнивца, а от аккуратного, почти церемониального выстрела, который больше напоминал казнь, чем убийство. Кравцов потёр виски, чувствуя, как начинает болеть голова — та самая тупая, давящая боль, которая всегда приходила в момент, когда он упирался в невидимую стену, и пытался нащупать в ней дверь.

Он перечитал переписку ещё раз, теперь уже медленно, вчитываясь в каждую фразу, и его внимание зацепилось за одну деталь, которая раньше ускользнула: в самом начале цепочки, почти у истока конфликта, Лапин писал: «Я знаю, где ты работаешь, знаю, с кем спишь, знаю, когда возвращаешься домой. Ты даже не представляешь, насколько ты у меня под колпаком». И ниже, уже другим тоном, почти деловым: «Если бы я захотел, тебя бы уже нашли. Но я хочу, чтобы ты сама приползла». Кравцов замер, перечитал строчку ещё раз и откинулся на спинку кресла, уставившись в тёмный потолок.

Вот оно. Лапин не просто угрожал — он хвастался тем, что следил за девушкой, собирал о ней информацию, держал её, по сути, под наблюдением. А это означало, что в его телефоне, в его ноутбуке, который сейчас наверняка изучали в техническом отделе, должны были быть следы этой слежки: заметки о её распорядке дня, адреса, возможно, фотографии. И если кто-то ещё получил доступ к этим данным — если кто-то, помимо самого Лапина, знал о его планах и его одержимости, — то круг поиска сужался до тех, кто мог этот доступ иметь.

Кравцов потянулся к телефону, чтобы позвонить в техотдел, но аппарат зазвонил сам — резко, требовательно, разрывая тишину кабинета. На том конце провода был Семёныч, и его голос, обычно флегматичный, звучал напряжённо и даже немного испуганно.

— Данил, ты ещё в управлении? — спросил он, и Кравцов уловил в трубке посторонний шум, будто эксперт шёл по коридору быстрым шагом. — Тут такое дело... Я решил ещё раз осмотреть одежду потерпевшего перед тем, как отдать её в камеру хранения. И знаешь, что я нашёл?

— Не томи, — бросил Кравцов, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз.

— В правом кармане джинсов, под подкладкой, лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Обычная офисная распечатка. А на ней — адрес этой самой девушки, Анны, расписание её маршрутки, время, когда она выходит с работы, и приписка от руки: «Лучше всего в четверг, когда соседи на даче». Понимаешь, что это значит?

— Что он не просто угрожал, — медленно произнёс Кравцов, и в горле у него пересохло. — Он готовился. Четверг — это сегодня.

В трубке повисла пауза, в которой было слышно, как Семёныч тяжело дышит. А потом эксперт добавил то, что окончательно перевернуло картину:

— И ещё одно, Данил. Бумага не старая, но уголки затёрты — её сворачивали и разворачивали несколько раз. Такое ощущение, что её читал не только он.

Кравцов медленно опустил трубку на рычаг и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на распечатку с угрозами, лежащую перед ним на столе. Мысль, которую он гнал от себя на парковке, вернулась — теперь уже не робким шёпотом, а уверенным и холодным голосом, который произносил фразы чётко, как приговор. Кто-то знал о планах Лапина в мельчайших подробностях. Кто-то изучил его переписку и его заметки. И кто-то решил, что единственный способ предотвратить преступление — это совершить другое.

Кравцов поднялся, одёрнул плащ и направился к двери. Нужно было срочно поговорить с Анной, пока она вообще была жива и доступна для разговора, а главное — нужно было начинать искать того, кто шёл по следу Лапина параллельно с ним, опережая полицию ровно на один шаг, и оставляя после себя не свидетелей, а только трупы, аккуратные и чистые, как выполненная до срока работа, в которой не предусмотрено ни ошибок, ни колебаний, ни пощады.

Дождь за окном тем временем усилился, перейдя в настоящий осенний ливень, и в его шуме Кравцову почудился далёкий, ритмичный стук, похожий на удары метронома, отмеряющего чьё-то неумолимое, просчитанное до секунды время.

Глава 2

Утро следующего дня началось с низкого, затянутого серыми тучами неба и телефонного звонка, который разорвал тишину кабинета Кравцова ровно в семь сорок пять. Звонили из технического отдела: ноутбук погибшего Лапина наконец взломали, и то, что там обнаружилось, заставило молодого специалиста срывающимся голосом просить следователя прийти лично и как можно скорее, потому что распечатывать такое на бумаге он не решился.

Кравцов спустился в техотдел, даже не допив остывший кофе, и ближайшие два часа провёл, склонившись над монитором, с которого на него смотрела чужая, тщательно упорядоченная одержимость. Лапин вёл на Анну настоящее досье: фотографии, сделанные украдкой с разных расстояний, схемы её маршрутов от дома до работы и обратно, скриншоты переписки из её социальных сетей, которую она, судя по настройкам приватности, считала доступной только для друзей. Отдельной папкой лежали аудиозаписи — несколько десятков файлов с пометками «разговор с подругой», «звонок матери», и один, самый последний, датированный днём накануне убийства, с лаконичным названием «подтверждение».

Кравцов открыл его и услышал голос Анны, которая жаловалась кому-то по телефону на то, что Лапин снова караулил её возле подъезда, что она боится выходить из дома и что завтра, в четверг, ей придётся возвращаться поздно, потому что коллега попросила подменить её во вторую смену. Голос был усталым, надтреснутым, и в нём звучала та особенная безнадёжность человека, который уже почти смирился с тем, что государственная машина защиты не сработает вовремя и что рассчитывать придётся только на чудо.

— Вот с этого места поподробнее, — пробормотал Кравцов себе под нос и отмотал запись назад, внимательно вслушиваясь в дату и время звонка. Согласно метаданным, разговор был перехвачен в понедельник вечером, то есть за три дня до того, как Лапина нашли с пулей в голове на заброшенной парковке. Это означало, что погибший знал о планах Анны на четверг заранее и, судя по найденной в его кармане записке, успел выстроить собственный график, подгадав идеальный, с его точки зрения, момент для нападения.

Но теперь перед Кравцовым вставал куда более неприятный вопрос, который он сформулировал про себя, пока шёл обратно в кабинет: кто ещё, помимо Лапина, имел доступ к этой информации? Прослушка телефонных разговоров — дело не такое простое, как показывают в фильмах, она требует либо специального оборудования, либо установки шпионской программы непосредственно на устройство жертвы. Лапин, при всех его патологических наклонностях, был владельцем транспортной компании, а не специалистом по кибершпионажу, и вряд ли сумел бы организовать такую слежку самостоятельно, без посторонней помощи. А если ему помогали, значит, в деле появлялся некто третий — тот, кто мог так же легко перехватить собранную информацию и использовать её в прямо противоположных целях.

Мысль эта требовала проверки, и Кравцов начал с самого простого: он запросил у оператора детализацию звонков Лапина за последний месяц, а заодно — список всех входящих и исходящих соединений с его номера за неделю до смерти. Пока техотдел готовил ответ, он решил наконец допросить Анну лично, благо участковый доложил, что девушка находится дома и, несмотря на испуганное состояние, готова дать показания.

Ехать пришлось на другой конец города, в район панельных многоэтажек, где даже днём царил вечный полумрак из-за тесно прижатых друг к другу домов и редких, чахлых деревьев, не способных заслонить серый бетон. Анна открыла дверь не сразу — Кравцов слышал, как она долго возилась с замками, потом замерла, видимо, разглядывая его в дверной глазок, и только после того, как он приложил удостоверение к стеклу, щёлкнул засов.