Антон Щегулин – Последний маг Империи (страница 19)
― Я бы хотел узнать у вас очень важную, можно сказать, интимную вещь, ― в его глазах промелькнули хищные искры, ― Дело в том, что на двадцатипятилетие все мужчины из знатных семей раскрывают в себе особый дар.
Теперь я начал понимать, к чему он клонит.
― Вы в себе обнаружили нечто подобное, Павел Андреевич?
Повисла недолгая пауза. Я обдумывал свой ответ. Сейчас ошибаться нельзя. Я точно знал, что он прощупывал почву. Это означало только одно. Он хотел понять, может ли он убрать меня здесь и сейчас.
А я не знал насколько он силён. И смогу ли я ему что-то противопоставить? Скорее всего, он тут не один. Но я пока жив. И пока меня никто не принуждал подписать кабальный договор отказа от собственности.
Значит у них недостаточно знаний обо мне. Это и может быть моим спасением.
На мгновение я даже напрягся. Это была очевидная ловушка, но я добровольно согласился в неё попасть.
― Особый дар? ― я решил косить под дурачка.
― Конечно, ― продолжал он, ― тот самый дар, благодаря которому вся знать и аристократия находится у власти. Имеет всё, что обычным людям не суждено иметь.
Я смотрел ему в глаза, не мигая. Он тоже не отрывал взгляда. Если бы Беклемишев был телепатом, он бы легко меня прочитал. Значит, он не телепат. Я знаю, как ощущается телепатия. Диана продемонстрировала. Не чувствую ничего похожего.
― Могу ли я знать, с чем связан ваш интерес, Виктор Борисович? ― я сделал короткую паузу. ― Ни в коем случае не хочу поднимать вопрос доверия, не подумайте. Я опасаюсь, что вокруг могут оказаться лишние уши. А мы с вами говорим о тайнах рода, которые не принято обычно раскрывать.
Он улыбнулся. Всякий раз, когда он это делал, я был готов поверить любому его слову. Настолько выражение лица Беклемишева становилось добродушным и приятным.
Даже зная обо всех преступлениях, к которым он причастен, я всё равно проникался глубочайшей симпатией.
Слова отца в письме звучали в голове:
― Конечно, Павел Андреевич, дело в том, что у меня для вас есть очень… ― он просмаковал это слово. ― Ну прям очень соблазнительное предложение.
― Какое же?
Он засмеялся.
― Простите, Павел, но я сначала должен узнать кое-что от вас и только потом дать кое-что взамен. Как вы считаете, это справедливый подход?
― Более чем.
― Поэтому и интересуюсь, молодой граф. Поверьте, у меня нет никакого резона вам лгать или водить вокруг пальца. Я человек деловой, решения принимаю деловые. Если вижу потенциал в молодом человеке, то я обязан дать ему шанс. Позволите небольшое лирическое отступление?
― О, я буду только рад, Виктор Борисович.
Разумеется, ни о какой радости не могло быть и речи.
― Чудно, ― он сделал затяжку и приступил, ― Правда в том, что я далеко не всегда владел таким количеством знаковых мануфактур Империи. И далеко не всегда я имел такую власть, как сейчас.
Я ещё больше напрягся.
― Когда я был молод, меня определили на службу в Императорской армии, я прошёл войны, прошёл лишения, утрату. Когда я вернулся в родную столицу, мой отец был убит. Тайно. Убийцу никто найти не мог.
Всё это время Беклемишев смотрел мне в глаза. А я не мог оторвать взгляд. Словно он меня заморозил. И вокруг постепенно сгущалась едва заметная дымка. Внезапно мне стало легко. Я расслабился и растёкся в кресле.
― Я не смог стерпеть утраты. Безусловно, у меня были и другие родственники, которые помогали. Но я уехал в Сибирь, чтобы остаться наедине с собой и понять, как действовать дальше.
Он тяжело вздохнул.
― Отец был для меня всем. С ним у меня был смысл жизни, с ним у меня была опора и поддержка. Без него ― всё. Пустота.
Беклемишев сделал ещё один последний глоток коньяка. У меня перед глазами всё плыло. Я не мог пошевелиться. Будто меня околдовали. И мысли были такие медленные, тягучие. Словно я умственно отсталый.
― В Сибири у нас имение есть, ― продолжал он, ― Довольно скромное, особенно по меркам интеллигенции. Там я и осел на год. Никого не принимал, ни с кем не разговаривал. Лишь читал, охотился, да колол дрова на печь.
Внезапно я проникся его рассказом и начал уважать Беклемишева. А ведь он тоже боролся с утратой. Но по-своему. Если я просто закрылся ото всех, окунувшись в бесчисленные интрижки со знатными дамами, то он уехал в Сибирь.
Мы разные, но в то же время так похожи.
― И за этот год без меня практически сгинул весь наш род, ― затягиваясь сигарой, продолжал Виктор, ― Понимаете, Павел Андреевич? Я подставил собственную семью. В момент, когда я был нужен, меня не было.
Должно быть это очень больно. Я проникся глубоким сочувствием к нему. Он виноват, но отец был для него всем. Неудивительно. Другой на его месте и вовсе мог бы покончить жизнь самоубийством.
― В тот момент я понял всё. Понял, в чём смысл моей жизни, в чём моё предназначение, ― он говорил искренне и открыто, ― Но было уже поздно, понимаете, Павел? Я вернулся в Москву, а здесь были руины моего рода. Всё сгинуло. Вся собственность, все мануфактуры. Остатки облигационных займов растаскали шакалы за бесценок.
Я помрачнел. Мы с ним так похожи. Только я в той ситуации, когда всё ещё можно исправить.
― Знаете, кто такие шакалы?
Я утвердительно кивнул, думая, что речь о животных.
― Это та знать, которая кидается на раненого льва, ― он гневно затушил сигару и встал, ― Они просто увидели кровь и кинулись добивать. Род Беклемишевых бы погиб. Но нашёлся один человек, который спас меня. Спас всех нас. Евгений Петрович Астахов. Знаете такого?
Я снова утвердительно кивнул. Кто же не знал Астахова? Знаменитый антрепренёр Империи, человек, проложивший одну из важнейших железнодорожных магистралей страны. Ныне ― Министр путей сообщения.
― Добрейшей души человек, единственный, кто может сожрать каждого, но не делает этого. Потому что он стоит выше. Он не шакал. Он поборол свою звериную сущность.
Минута молчания. Я так проникся историей Беклемишева, что чувствовал его боль, как свою.
― Он протянул руку помощи. А я поклялся перед господом богом лишь в том, что мой род больше никогда не окажется в опасности. Никогда не будет нуждаться ни в чём. Ни один аристократ Империи не посмеет даже косо посмотреть на Беклемишевых. Понимаете, о чём я?
― Разумеется.
Он вновь вернулся в кресло и посмотрел мне в глаза. Я буквально провалился внутрь себя и наблюдал картину издалека. Со стороны.
― Поэтому я к вам и обратился, Павел Андреевич. Вы сейчас на перепутье. Вам тяжело. Эти шакалы, ― он показал пальцем на дверь, за которой проходил бал, ― они в любую секунду накинутся на вас, только появится капля крови. Я не из таких. Я людям помогаю.
― Да, конечно, Виктор Борисович. Злые языки разное говорят, но…
― К чёрту их! ― подпрыгнув на месте, заорал он. ― Они ничего не знают, ничего не умеют! Только доедать падаль, что уже сама дух испустила. Вонючие собаки! Мрази! Слабаки! Я их всех презираю!
Между нами висело такое напряжение, что хоть ножом воздух можно было резать.
― Окажись кто из них в таком же положении, как и вы, например… ― он замолчал на секунду. ― Они бы падали на колени перед каждым встречным, моля о помощи. Они бы унижались перед всеми, они были бы готовы на всё, лишь бы это прекратилось. Понимаете, о чём я, Павел?
― Как никто другой.
― У вас остались ещё сомнения в моих намерениях?
― Ни единого.
Он закурил ещё одну сигару, упал в кресло и начал буравить меня взглядом.
― Павел Андреевич, вы бывали на оружейной фабрике Евграфовых?
Едва я открыл рот, чтобы ответить «да», как меня словно пронзило током. Я аж подпрыгнул на месте. Пелена мгновенно спала, всё стало ясно, как день.
Брови мои приподнялись, глаза округлились. Внезапно я понял, что произошло. Он меня буквально погрузил в состояние глубокого транса. Я даже не осознавал, что происходит. Просто смотрел на Беклемишева, как на самого давнего, доброго друга.
С той лишь поправкой, что никаким другом он не был и быть не мог.
― Прошу меня простить, Ваше Сиятельство, Виктор Борисович, ― я встал с кресла.
― Сидеть! ― рявкнул он.
Я повернулся к нему, глядя прямо в глаза. Это был приказ?
― Что вы сейчас сказали?
Внезапно я увидел в его лице недоумение. Он явно ожидал другой реакции. Вероятно, когда он применяет свой дар, люди беспрекословно подчиняются. Так вот в чём дело.
― Я говорю, милейший, присаживайтесь, ― улыбнулся он, вновь становясь обаятельным и радушным, ― Зачем же нам прекращать наш разговор на такой ноте?