Антон Рай – Феноумен (страница 3)

25. Во-вторых, ноумен можно назвать предвосхищением конкретного объекта, – так, художник пишет картину, отталкиваясь от идеи того, какой она должна быть, и это, конечно, не общая идея Прекрасного, это идея конкретной картины. Идея картины конкретизирует общую идею Прекрасного (выражающую идею Блага в искусстве), а сама картина объективирует идею картины. Таков путь от ноумена до феноумена, от общего принципа до конкретного объекта. Но познание начинается именно с феноумена, без феноумена познавать было бы нечего, – именно поэтому-то я и утверждаю, что ноумен сам по себе не может называться объектом. Что нельзя изучать предвосхищение объекта, по-моему, ясно – замысел любого объекта реализуется лишь в объекте. Постигать ноумен-замысел – все равно что пытаться постичь несформулированную мысль, но даже наброски к картине, и те уже являются феноуменами, а не ноуменами. В этом смысле можно даже выразить сомнение, стоит ли называть замысел вещи ноуменом и говорить, что кровати сопутствует идея кровати – возможно, правильнее было бы называть ноуменами исключительно общие ориентиры-установки разума и соотносить конкретную кровать только с ноуменом Пользы, а не еще и с идеей этой конкретной кровати. Но эти уточнения не кажутся сверх-принципиальными – для наглядности же, пожалуй, все-таки лучше иметь в виду идею кровати наряду со зримой глазами кроватью, – так мы лучше уясняем себе кровать как феноумен.

26. Но и ноумен-ориентир тоже является предвосхищением объекта, просто более абстрактным. И, как ориентир, ноумен скорее указывает на то, что следует познавать, чем является объектом познания. Ноумен «Истина» указывает на область науки, в которой и познаются конкретные истины; Истина же как ноумен не может познаваться. Сколько бы мы с мечтательно-платоническим выражением лица ни говорили о созерцании истины самой по себе, но, пока мы не возьмемся за изучение какой-то конкретной области и не найдем какую-то конкретную истину, Истина остается непостижимой. Познать Истину саму-по-себе, все равно что съесть пирог сам-по-себе, а не какой-то конкретный испеченный пирог.

27. Тот, кто хочет изучать Истину как ноумен, упрется в ее определение «Истина есть суждение, соответствующее действительности» и далее не сделает ни шагу. Всякий шаг вперед будет шагом к феномену или феноумену (к природному или рукотворному объекту), который и даст материал для формирования научной теории. Даже и сама отсылка к суждению в определении Истины уже подразумевает это, ведь суждение – это суждение о чем-то; без материала суждения истина будет ничем. Опять-таки, даже если мы попытаемся оторваться от материала суждения (хотя это и невозможно), то само-то суждение – уже феноумен, следовательно истина оказывается по определению феноуменальна (как истинное суждение). Чисто же ноуменальной реальности не существует. Ноумен как чисто мыслимое предвосхищение объекта и стремится обрести плоть феноумена, чтобы стать объективной реальностью и, соответственно, стать возможным объектом познания. Не может быть истины без суждения, а самого суждения без того, о чем это суждение.

28. Итак, ноумен – это чисто интеллектуальное предвосхищение материального объекта, в котором он же и воплощается, становясь объективированной реальностью.

29. Чтобы довершить разговор о соотношении материи и идеи, необходимо сказать несколько слов и об историческом философском споре материализма с идеализмом. Перво-наперво следует понять, что этот спор менее всего стоит рассматривать как спор двух философских систем. Собственно, материалистической философии вовсе не существует, точно так же, как, собственно, все философы являются идеалистами (материализм равно естественная наука, идеализм равно философия). Спор материализма и идеализма был спором естественной науки с философией, где наука агрессивно отстаивала свое право заниматься исследованием природы адекватным материалистическим методом, насмехаясь над идеалистическими попытками умопостигать природу или же ставить под сомнение существенность достижений ученых (раз природа – всего лишь явление, то и открытие взаимосвязей в природе не такое уж и важное дело). Суть материалистической «философии» всегда сводилась не более чем к нападкам на занимающийся не своим делом (постижением природы) идеализм, в своем же положительном выражении материализм является собственно естественной наукой. Опять-таки следует понять, что, хотя материализм вовсе не имеет никаких сущностных преимуществ перед идеализмом (и наоборот), но в том конкретном споре, как он возник, материалисты были безусловно правы, а идеалисты ошибались, результатом чего и стала не просто победа, а сокрушительная победа материалистов над идеалистами (сокрушительность победы выразилась в частности в том, что именно естественная наука неправомерно застолбила за собой звание науки как таковой – подобно тому, как до этого философия претендовала на всеохватность своего знания, так что и ученые называли себя натурфилософами). Это была победа естественной науки в естественно-научном поле, – откуда философия была изгнана не без заслуженного позора.

30. Стоит, пожалуй, еще сказать и о неизбежном параллелизме слов, выражающих вроде бы одно и то же, но приобретающих разное значение в применении к естественным наукам и философии. Так, весь этот текст занят прояснением различия между умопостижением созданной человеком реальности и исследованием природы, хотя и то и другое, конечно, можно обозначить словом «познание». Вроде бы можно делать даже и по-другому и называть умопостижение исследованием (а чем познание феноуменов не исследование?), а исследование природы умопостижением (разве воспринимаемая материя не постигается умом?). Но нет, нельзя. Нельзя по чисто терминологическим причинам. Если уж мы говорим об умопостижении как методе познания феноуменов, то метод познания феноменов должен называться по-другому. Когда ум познает данную в материи идею, он действует совсем не так, как при познании материи безыдейной. Ум больше рассуждает (ведь материал умозаключений – это слова), он не математически точен (хотя и логически последователен), он не может (и ему не нужно) экспериментировать с людьми так, как естествоиспытатель экспериментирует с силами природы. Мешает ли это хоть в какой-то степени называть результаты умопостижения истинными или ложными? Ни в какой. Если естественно-научные критерии не применимы к философии, то это вовсе не значит, что она выпадает из науки, но значит лишь то, что и так очевидно – философия не является естественной наукой. Но всякое философское суждение может быть проверено на истинную прочность, – этого вполне достаточно, чтобы считать философию наукой. Ведь, как уже было выяснено, философия опытна точно так же, как и естественная наука (она так же занята данными в восприятии объектами), и все, что сказано о каком-то феноумене, может быть проверено при обращении к этому феноумену. Или этические рассуждения имеют в виду не поступки людей? А если поступки, то кто нам мешает обратиться к этим поступкам, при согласии или не согласии с каким-то этическим суждением? Если же кому-то все рассуждения кажутся всего лишь словами, то это не проблема философа, а исключительно проблема того, кому так кажется. Рассуждения, да, являются словами – истинными или ложными словами.

31. Самая большая ошибка в понимании природы умопостижения состоит в его противопоставлении опытному познанию, которым, вроде как, в отличие от философии, и занимаются естественные науки. Эта ошибка тоже берет начало с платоновских рассуждений об умопостижении, с его утверждения, что «когда же кто-нибудь делает попытку рассуждать, он, минуя ощущения, посредством одного лишь разума устремляется к сущности любого предмета»2. На самом деле, никакое познание объектов не может миновать ощущение (чтобы познавать нечто, это нечто должно быть в наличии, то есть оно должно стать объектом познания, а объект дается только в восприятии; без вполне зримого объекта познания ничего не познаешь – в этом и состоит суть центральной роли опыта в науке); отличие же умопостижения феноуменов от исследования феноменов состоит в том, что в одном случае от ощущений (а не – минуя ощущения) разум устремляется к идее воспринимаемого им предмета, а в другом – погружается в его материю. Необходимость минования ощущений для постижения сущности предмета постулировалась древними исходя из несомненного различия между восприятием и мышлением и, кстати, постулировалась она не только философами, но и натурфилософами. Вспомним, что Демокрит говорил о двух путях познания: законном (с помощью разума) и незаконном (с помощью восприятия)3. Отсюда и атомы Демокрита незримы глазу (а увидеть их он никак не мог), но только уму. Но если восприятие само по себе не может дать достоверного знания, то это не значит, что оно должно игнорироваться мышлением, потому как при игнорировании восприятия, мышлению просто оказывается нечего постигать, и оно подменяет познание чистым вымыслом. Поэтому-то и нельзя миновать ощущения, – потому что они дают материал для познания, – для познания идей (умопостижения) в той же степени, что и для познания материи. Отсюда и незримые глазу умозрительные атомы Демокрита так и остались гениальной догадкой, но не стали научным фактом. Отсюда и без данной в восприятии картины картину не постигнешь, хотя изображение – это не материя холста, а идея картины. Зрить умом и зрить глазами – далеко не одно и то же, но без физической зримости невозможно и умственное. Зрение умом минуя ощущения ложно и ведет как к неминуемым фактическим ошибкам, так и к очень далеко-идущим гносеологическим следствиям. Любая утверждаемая незримость (невоспринимаемость) подразумевает ложность.