Антон Рай – Феноумен (страница 4)

32. Итак, нельзя противопоставлять умозрение исследованию природы в том смысле, что исследование опирается на восприятие, а умозрение – нет. Для минующего все ощущения познания следует использовать отдельный термин – пусто-зрение, под которым и следует понимать усматривание умом невидимого глазу, – или усматривание того, чего нет. Видеть мыслитель ничего не видит, а мыслить продолжает – ведь мыслитель не может не мыслить. Всякий ученый должен дать на выходе определенную концепцию, – а иначе он не ученый. Нет теории – нет ученого. Но как быть, если для теории недостаточно данных? Надо додумать реальность, необходимо заполнить пустоту, – и она заполняется пустыми мыслями. Так и возникает пусто-зрение. Так незримые глазу атомы превращаются в умозрительные – ведь о незримых атомах Демокриту сказать почти нечего, а вот об умозрительных, – то есть невидимых глазу, но видимых уму – о, тут можно наговорить сколько угодно чего угодно, благо, ум позволяет4.

33. Следовательно, под умопостижением в том смысле, в котором оно все же пытается быть научным мышлением, но не является им (а является пусто-зрением), следует понимать, очевидно, попытки домыслить некое недоступное нам явление исходя из того, каким оно должно быть; то есть каким оно вроде бы должно быть, если хорошенько подумать. Это напоминает попытку представить себе развитие событий до того, как они произойдут (например, проиграть в уме важный предстоящий разговор) – и в кино, и в литературе эта ситуация обыгрывалась не раз – в плане диссонанса нашего представления и того, как все получается в реальности. Этот диссонанс может быть обобщен до уровня тезиса: на практике все и всегда обстоит как-то иначе — по сравнению с тем, как мы думали, что оно будет обстоять. Практика мудрее всех наших домыслов о ней – она всегда преподносит тысячи сюрпризов более изощренных, чем все те мнимые проблемы, которые мы разрешаем в уме до обращения к ней.

34. Сделав все эти необходимые пояснения, вернемся к Платону и совершенной им ошибке (когда всякой зримой вещи незримо сопутствует ее умопостигаемая сущность или идея). Следствием ошибки Платона стало смешивание в одно понятие умопостижения и естественно-научного исследования, а точнее – поглощение изучения природы ее умопостижением, неминуемо превращающимся в пустозрение. Исследование материи природы (или, что одно и то же – самой Природы) считалось чем-то необязательным или в лучшем случае вторичным, ведь суть ее – в идее, ее-то и надо постигать. Любопытно отметить и то, что уже во времена Платона возник спор о том, есть ли идеи у вещей, сотворенных самим человеком. Сам Платон считал, что – есть, однако следующие за ним мыслители полагали, что Платон скорее говорил об идеях исключительно для природных вещей, а не рукотворных. Можно предположить, что Платон колебался в этом вопросе, платоники же решили его однозначно – в пользу идей исключительно для природных вещей5. Да, они решили этот вопрос именно так – хотя Платон недвусмысленно (и справедливо) говорит об идее кровати6 в «Государстве», но это бы еще ладно – однако ведь и сам диалог в своей основе посвящен рассмотрению феноумена Государства – я употребляю именно слово «феноумен» (конечно, тогда никто его не употреблял), потому что сам характер рассмотрения говорит об этом – когда в начале диалога рассматривается идея Справедливости самой по себе, а потом рассуждающие обращаются к исследованию государства – как чего-то, где справедливость и должна себя ясно обнаружить. В этом и есть суть феноумена – он порождается на основе идеи (ноумена), но идея эта может изучаться лишь через то, как она себя проявляет в реальности – уже не как чистый ноумен, но как феноумен – как воплощенная в материи идея.

35. Правда и здесь возникают свои проблемы, ведь в итоге Платон строит идеальное государство, утопию. Мы опять сталкиваемся с некоторого рода неясностью – не является ли утопичность мышления Платона именно следствием постижения в первую очередь ноумена Справедливости, а вовсе не феноумена государства, и не является ли его идеальное государство скорее ноуменальным, чем феноуменальным? Четкого ответа на этот вопрос у меня нет – хотя и здесь я отмечу, что без «тела» хотя бы и утопического государства идея справедливости осталась бы совершенно бесплотной. А вот в чем нет никакой неясности, так это в том, что в природе мы не найдем никакой идеи справедливости – она рождается в голове человека, и все, как справедливое, так и несправедливое – все это результат деятельности человека, его рук дело. Да, любопытно отметить, что вопрос возник именно в такой форме: правомерно ли говорить об идеях для рукотворных вещей, хотя правильно было бы поставить вопрос прямо противоположным образом: правомерно ли говорить об идеях относительно природных вещей? А что рукотворные вещи помимо идей вообще не существуют – это как раз-таки очевидно. Должно бы быть очевидно – но, очевидно, философская очевидность заявляет о себе в самый последний момент.

36. И опять возникает этот вопрос – о постижении ноумена, и опять нет ясного ответа. И, увы, но я вынужден провести существеннейшую корректировку всего, что говорилось до настоящего момента и изменить значение термина «умопостижение». Это, несомненно, создаст определенные трудности в целостном восприятии текста и вместе с тем я не вижу другого адекватного пути для настоящего рассуждения. Итак, под умопостижением следует понимать все же постижение скорее ноумена, чем феноумена, – на чем я настаивал вначале. Постижение же ноумена тождественно построению утопии.

37. Следует отметить и подчеркнуть общую утопическую тенденцию в философии, тенденцию, проистекающую как раз от доминирования идеи над материей в феноумене. Разум закрепляет это доминирование, ища некую идеальную реальность. Эта утопическая тенденция не является ложной, и утопия является вполне законным философским жанром. Правда, могут спросить – как возможны истинные суждения относительно идеальной реальности? Если философ рассуждает о государстве, то мы можем сверить его суждения с практикой государственной жизни, но если он рассуждает об идеальном государстве, то с чем нам сверяться? Однако, рассуждения об идеальном никогда не могут вестись без реальности, берущейся в качестве точки отсчета, – в этом смысле весьма характерно, что самую подробную анатомию мира Капитала представил такой несомненный утопист как Маркс. Он хочет видеть мир, в котором Капитал теряет свою власть над человеком, – и в результате воссоздает мир Капитала во всей его многолико-всемогущей чудовищности. Так что я могу высказать предположение, что идеальность философских устремлений даже помогает философу в препарировании наличной феноуменальной реальности – философ бунтует, видя, что базовая установка разума – сделать мир лучше – вовсе не делает мир лучше, и этот бунт помогает ему лучше разглядеть неудовлетворительную реальность. А что реальность, в целом, неудовлетворительна – с этим ведь трудно спорить. Так что утопичность, как тенденция философского мышления, оправдана. Можно еще сказать и так, что утопическую тенденцию в философии следует считать законной, не возводя ее в закон.

38. Как же хочется посчитать, что вопрос о постижении ноумена, пусть и при ссылке на некоторую неясность, решен, и пойти дальше. Но что-то не пускает. Слишком уж неясная какая-то неясность. И, кажется, что именно рассуждение об утопии должно прояснить этот вопрос. Каков механизм построения утопии? И, пожалуй, еще раньше полезно вспомнить, что, собственно, означает слово «утопия». Утопия – место, которого нет. Как же построить место, которого нет? Его надо выдумать, то есть строит его исключительно ум. Вот и получается умопостижение в чистом виде, или, даже, точнее, какое-то умостроение или умопостижение в процессе умостроения – когда ум строит, постигая или постигает, строя. Но ведь совсем недавно подобного рода механизм строительства теории был назван пустозрением – ведь Демокрит тоже, можно сказать, создал утопическую атомистику, и на этом самом основании она была названа ненаучной. Почему же тогда утопическое философское мышление было названо законным?

39. Проблема – в сосуществовании идеи и материи в феноумене, в двойственности, которой в природе нет – в силу отсутствия в ней идей. Когда Демокрит рассуждает об атоме-идее, то, конечно, он рассуждает о чем-то пустом, потому что атом – это не идея. А вот когда Платон рассуждает об идеальном государстве (то есть государстве, как его непосредственно усматривает разум, а не так как оно строится людьми в реальности), или когда Кант говорит о категорическом императиве, который действует совершенно вне зависимости от реального поведения людей, но просто в силу того, что его предписывает разум – то здесь ситуация другая. Мы не можем считать предписания разума ложными только в силу того, что реальность от них уклоняется – хотя бы уже потому, что реальность всегда от них уклоняется, порождая необычный вопрос – чью ущербность доказывает это отклонение: реальности или ума? С точки зрения ума именно реальность оказывается ущербной; зримая глазу реальность оказывается недостойной реальности, создаваемой исключительно в уме. Вместе с тем, если бы разум был занят только постижением феноуменов, то есть результатов деятельности человека, тогда, очевидно, предписания разума, входящие в противоречие с реальностью, должны были бы считаться ложными. Выходит, философия все же отчасти (и даже в очень важной своей части) занята и постижением ноуменов, а точнее все же следует говорить, что философ-утопист занят постижением взаимосвязи ноумена и феноумена – сравнивая чистые предписания разума с налипшей на них грязью практического воплощения7.