Антон Рай – Анатомия книжной реальности (страница 8)

«О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить, если же говорил, то каким-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий червь мира сего и недостоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать, наконец, место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1.).

Да, не раз и не два всякому исследующему текст по предлагаемому здесь методу предстоит разрешить для себя вопрос: почему это он решил «выделить» тот или иной отрывок (или решил не выделять)? Следует признать, что здесь очень четко показана, с одной стороны, «неопределенность» положения Чичикова (впоследствии ведь и будут толковать – а кто он вообще такой), а с другой – снова подчеркивается его раболепие перед сильными мира сего, которое, пожалуй, даже идет и куда дальше одной скромности. Но это раболепие особенное, раболепие человека, который сам однажды хочет вполне приобщиться к миру сильных и преуспевших. Это преклонение человека, мечтающего приобрести, перед людьми, которые уже приобрели. Нет, пожалуй, я никак не могу пройти мимо этого отрывка, хотя вначале и имел такое намерение. Но ведь ранее говорилось, что сама по себе важность какого-то текстового момента не обязательно должна вести к выделяемости текста. Но ведь я уже фактически привел и другой аргумент. Какой же? Да всё, что было об этом отрывке сказано. Вообще, я бы сказал, что отмечаться должен всякий отрывок, вызывающий на разговор. Это новая модификация правила аргументации. Я бы даже сказал, что отрывок в том случае достоин быть «оставленным», если то, что нам хочется сказать о нем, по объему не менее самого отрывка. В тенденции это должно быть так, хотя в правило я это пожелание всё же возводить не стану. Есть отрывки важные для построения текста, мы можем это отметить, но не более. А есть и такие, которые могут казаться несущественными, но так и тянет о них поговорить, как-то их прокомментировать. Вот это-то и есть соль текста.

Что же касается проблематичности такого подхода, то вообще предлагаемый мною метод несомненно проблематичен, и по многим пунктам. Мы их (все эти пункты) в свое время суммируем и посмотрим, что же у нас в итоге выйдет. А пока продолжим путешествие по тексту.

А далее по тексту у нас следует описание бала. Я не любитель балов, а потому все эти мелькающие и несущиеся черные фраки («Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там…») пронеслись и промелькали мимо меня6. Но далее:

«Не успел Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под руку губернатором, который представил его тут же губернаторше. Приезжий гость и тут не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весьма приличный для человека средних лет, имеющего чин не слишком большой и не слишком малый». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1.).

Этот комплимент опять-таки замечательно характеризует умение Чичикова подладиться к обстоятельствам и произвести благоприятное впечатление. Первое же предложение чисто информативно, и, хотя оно и важно для построения всего отрывка в целом (иначе бы комплимент повис в воздухе), а все ж таки его можно со спокойной совестью вычеркнуть и не учитывать при дальнейших подсчетах.

А далее следует замечательный отрывок о толстых и тонких, мимо которого уж никак не пройти:

«Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые всё увивались около дам; некоторые из них были такого рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских, имели так же весьма обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и посматривали только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга зеленого стола для виста. Лица у них были полные и круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват, волос они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер „черт меня побери“, как говорят французы, – волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие. Это были почетные чиновники в городе. Увы! толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели тоненькие. Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а все прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они не любят; на них фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках благодать божия. У тоненького в три года не остается ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь – и явился где-нибудь в конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями. Наконец толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских все отцовское добро. Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти все знакомые лица». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1.).

Вот вернейший признак замечательного текста – невозможно выбросить ни единого слова из того, что было сказано! А особенно мастерство писателя проявляется там, где ни слова нельзя выкинуть из столь значительного, можно сказать, «толстого» фрагмента текста! А вот попробуйте-ка выбросить хоть одно слово, хоть одно предложение. Разве что про лица:

«Лица у них были полные и круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват, волос они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер „черт меня побери“, как говорят французы, – волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие».

Я просто и представить себе не могу, что это за манер такой – «черт меня побери» – впрочем, не уверен, что и многие сегодня смогут представить себе этот манер; помимо же этого манера описание информативно. В остальном «толстые» и сегодня хорошо сидят на своих местах, а тоненькие увиваются у дам, впрочем, теперь, с развитием системы шоу-бизнеса, у тоненьких стало больше шансов на преуспевание. Толстые продюсируют, а тоненькие поют и танцуют. Но в целом «толстые» и сегодня лучше умеют обделывать свои дела… Что же, немного позавидуем им да и двинемся дальше.

Дальше Чичиков знакомиться со многими будущими и немаловажными действующими лицами повествования – с Маниловым и Собакевичем – это важное с информативной точки зрения событие, но не более. Потом сановники и помещики садятся за карты:

«Выходя с фигуры, он ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: „Пошла старая попадья!“, если же король: „Пошел тамбовский мужик!“. А председатель приговаривал: „А я его по усам! А я ее по усам!“ Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения: „А! была не была, не с чего, так с бубен!“ Или же просто восклицания: „черви! Червоточина! Пикенция!“, или „пикендрас пичурущих пичура!“ и даже просто: „пичук!“ – названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе. По окончании игры спорили, как водится, довольно громко». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1.).

Как уже говорилось, работа с текстом по методу КНТ помогает читателю разобраться со своими пристрастиями или просто в очередной раз ясно фиксирует их. Я вот, например, равнодушен к одежде, что же, это равнодушие уже проявило себя. Я также не любитель балов, и это быстро стало ясно. Теперь вот дело дошло до игры в карты и, хотя описание этой игры и кажется мне забавным, а все ж таки, в каком бы повествовании я ни столкнулся с карточной игрой, побуждение у меня всегда только одно – пропустить это описание как малопонятное и чуждое. Особенно, если описание подразумевает знание правил игры или, к примеру, в игре решается что-то важное для героя повествования. В данном отрывке этого нет – здесь не нужно быть большим любителем карт, чтобы что-то понять, но всё же общая тенденция такова, чтобы этот отрывок пропустить. Но я также сказал и о том, что необходимо во всем пытаться найти нечто особенное и уделять пристальное внимание каждой строчке текста. Поэтому я абстрагируюсь от своего равнодушия к картам и постараюсь увидеть в этом отрывке нечто, что заставило бы выделить его как особенный. «За» в данном случае говорят лишь своеобразные речевые обороты, используемые Гоголем и употребляемые созданными им игроками. Не будь этих оборотов и, я думаю, все бы согласились, что в описании, как карта бьет карту, нет ничего необычного. Вообще-то, следует весьма скептически относиться к явлению, когда речевой оборот выходит на первый план, отодвигая смысл на второй. При этом писатель, как человек работающий со словом, как никто другой способен подпустить такое словечко, которое прочно западает в память, хотя, вроде бы, ничего такого особенного в нем и нет. Гоголь же способен на это не просто «как никто другой», но и как «никакой другой писатель». Поэтому в подобных случаях вполне может возникнуть поле напряжения, когда мы должны всё взвесить и решить: стоит ли тут что-то за словами или все-таки не стоит почти ничего, кроме самих слов. Так вот, всё взвесив, я решил, что в данном случае слова доминируют над смыслом; следовательно, я не буду выделять этот карточный отрывок.