Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 55)
Из коридора послышался шум шагов, голосов – и на пороге возникла маменька. Она успела переодеться в домашнее платье – так называемый капот (видите, как у нас: то капор, то капот), похожий на очень широкую кружевную ночную рубашку. Маменьку с двух сторон поддерживали, почти несли на себе горничная Агафья и Ольга. Людмила Ивановна ухитрялась одновременно выполнять две взаимоисключающие задачи: она притворялась, что еле передвигает ноги, что вот-вот Богу душу отдаст – и в то же время давала понять, что приступ не настоящий: ей так хотелось скорее увидеть гостью, что не смогла утерпеть.
– Ах, сударыня, – заговорила маменька умирающим голосом, – сударыня Варвара… Васильевна, коли не ошибаюсь… Прошу извинить, извинить, не знала, сударыня, видит Бог, не знала, что вы удостоили нас своим посещением, проходила в домашнем костюме…
Мне вся эта сцена и эти слова показались ужасно знакомыми. Откуда-то спёрли шоушельмы – но откуда именно, я вспомнить не мог. Маменька произносила свой текст (особенно выразительно по сравнению с Варей), а в это время Ольга с Агафьей обводили её вокруг гостьи, и маменька её оглядывала с ног до головы.
Варю этот осмотр, по всей видимости, не смущал. Стояла она неподвижно, с прямой спиной, немного округлив руки. Пародия на балерину. Танец маленьких лебедей.
– Не похожа, – буркнула маменька как бы себе под нос, но вполне внятно. – Не похожа на отца, нет. Ничуть. Прошу извинить, – повторила громче, – видит Бог, не знала, прошу извинить…
В сопровождении Ольги и горничной маменька обошла Варю полным кругом – и удалилась, величественно волоча полы капота.
Оленька на меня не взглянула. Ни разу.
По сценарию, Варя должна была выйти к ужину. Я приказал Ферапонту всех известить, что Варвара Кирилловна как член семьи будет отныне участвовать в трапезах и во всех домашних делах.
В промежутке между двумя этими сценами – между приездом Вари и ужином – я пытался осмыслить происходящее…
Перечитал страницу и вижу: я толком не объяснил, откуда взялась такая моя уверенность в том, что Варя (девочка, которую взяли на эту роль) – не актриса. Деревянность, необработанный голос – важные признаки, но главным было другое.
Вы себе представляете, что такое актёрское взаимодействие?
Когда партнёр даёт реплику, главное – не слова, а энергетический импульс, который он вместе с репликой мне посылает. Этот импульс во мне вызывает согласие или протест, какое-то внутреннее изменение, я реагирую – а партнёр, в свою очередь, отвечает на эту реакцию – туда-сюда, как мужик и медведь пилят бревно.
Эта девочка, Варя, внутренне не включалась совсем. Не реагировала, не давала ответа. Полная тишина, ноль.
Ясно было, что на одну из главных ролей в главном шоу на главном канале – взяли девочку с улицы. Почему?!
Первая мысль в таких случаях: чья-то любовница. Но здесь – нет. Быть не может. Подсудное дело, растление малолетних. Да и некрасивая совершенно, не соблазнительная, вообще не по этим делам.
Дочка какого-нибудь олигарха? Тоже нет: явно дворняжка, как я уже говорил, «с раёна», с окраины… Никак не складывалась картинка.
Без верхней одежды, в лёгком домашнем платьице, новенькая была ещё общипаннее и тощее, хотя казалось, уже дальше некуда.
Вошла в гостиную своей походкой заводной куклы, «присела», то есть сделала книксен. Это выглядело, как будто сложились щепочки или дощечки: бывают такие плоские марионетки…
За ужином маменька оттянулась по полной программе: называла её то на «вы», то на «ты», то «Варвара Васильевна» (тем самым подчёркивая, что не «Кирилловна»), то просто «милочка», поминутно требовала подать то и это, как если бы Варя была не членом семьи, а прислугой… Конечно, все эти камешки, булыжнички и фугасы летели и в мой огород: ведь это я её выписал из деревни.
Разумеется, я реагировал: я иначе дышал, я иначе смотрел – мы по-актёрски взаимодействовали с маменькой и (меньше, косвенно) с Ольгой. Новенькая не отмерзала. Её вид говорил только: «Нужно, чтоб я тут сидела? Сижу».
Казалось, маменька её испепелит, – но уж так жалостно смотрелась Варина шейка, острые птичьи ключички, прозрачные пальчики, уж такие сиротские крошечки она положила себе на тарелку (а кстати, она ведь и впрямь была круглая сирота), – что в конце концов даже маменька чуть смягчилась:
– Вы совсем не едите, – сказала она со смесью брезгливости и тревоги. – Да ты здорова ли, милочка? Надо вызвать врача.
Ольга – та (неожиданно для меня) повела себя жёстче – как будто вместо сестры было пустое место. Хотя, когда я внимательней посмотрел на них рядом, на Ольгу и Варю, мне показалось, они и правда немного похожи. Могли бы сойти за сестёр. Причём на Варином фоне Ольга стала выглядеть женственнее, круглее… и старше. Но ведь не могла, – я продолжал внутренне биться над неразрешимой задачей, – не могла же эта анорексичка пройти кастинг только благодаря внешнему сходству… Да и сходство-то не особое…
Маменька попросила Ольгу перечитать письмо от Мишеля, но Ольга – впервые на моей памяти – наотрез отказалась:
– Это наше семейное.
Было ясно, что речь не про Ольгу с Мишелем (они так и не были обручены), а про семейство Орловых, к которому, стало быть, новенькая не относилась. Я думал, что после ужина Ольга сразу уйдёт – например, сошлётся на головную боль, – нет, осталась…
8
По вечерам мы обычно читали вслух.
На предыдущей неделе добили роман «Кларисса». За героиню по очереди читали Ольга и маменька, а я с большим удовольствием озвучивал Ловеласа: оказывается, «ловелас» – по имени этого персонажа. Как «донжуан».
Дочитав про Клариссу и Ловеласа, решали, какую книгу взять следующей. Маменьку больше привлекал «Иван Выжигин, нравственно-сатирическое сочинение Ф. Булгарина», а мы с Ольгой (эх, было ведь время, когда Оленька иной раз поддерживала и меня) – мы большинством голосов выбрали «Робинзона Крузо». Правда, когда стали читать, выяснилось, что «Робинзон» не тот. Вернее, тот, но не совсем…
– Варенька…
Каждый раз, когда я говорил «Варенька», Ольга окаменевала. А может, ревнует всё-таки? Ну хотя бы немного? – с надеждой подумал я.
– Варенька, это повествование о молодом человеке, поступившем в морскую службу против родительской воли. Сей англичанин по имени Робинзон вёл разгульную жизнь, укоры совести заглушал пьянством, о Боге и не задумывался, даже имени Божия не вспоминал. Но однажды буря разбила корабль, все товарищи Робинзона погибли, а он был брошен волнами на необитаемый остров. Милостью Божией корабль вынесло к берегу, Робинзон забрал с корабля разные инструменты, чернила, другие нужные вещи, построил шалаш и начал вести ежедневный журнал…
Я открыл томик в кожаном переплёте с состаренной позолотой – вот он и сейчас передо мной:
«Жизнь и приключенiя Робинзона Круза…»
Не «Крузо», а «Круз», как Том Круз:
«Жизнь и приключенiя Робинзона Круза природнаго англичанина. Переведена с Французскаго…»
Сейчас впервые задумался: почему же с французского? Мне казалось, должно быть с английского? Или нет?
«Переведена с Французскаго Яковомъ Трусовымъ. Изданіе второе. Въ Санктпетербургѣ при Императорской Академіи Наукъ 1775 года».
В тот вечер, когда Варенька впервые оказалась у нас в гостиной, я читал это место из дневника Робинзона:
– «27 Августа лихорадка принудила меня слечь. Не было у меня тогда во всемъ моемъ жилищѣ ни капли воды, а хотя жаждою я весьма мучился, однакожъ не могъ встать съ постели, но только вопіялъ въ безпамятствѣ: «Господи, обрати лице Твое на мя! Господи помилуй мя!» Такое мученіе продолжалось до тѣхъ поръ, покуда я не заснулъ, а во снѣ…»
Я понизил голос:
– «…во снѣ видѣлъ изъ темнаго и густаго облака на землю сходящаго, пламенемъ огненнымъ окруженнаго, лицемъ сіяющему солнцу подобнаго мужа, взглядомъ своимъ зракъ человѣческой ослѣпляющаго. Обликъ его заключалъ въ себѣ нѣчто страшное. Отъ прикосновенія ногъ его потряслось не токмо мѣсто, на коемъ стоялъ я, но и вся область…»
Разве в детской книжке такое было?
– «Глаза его, подобные блистающей молніи, причиняли во мнѣ неизобразимой страхъ. Опустясь на землю, и имѣя въ рукахъ своихъ долгое копье спѣшилъ идучи прямо ко мнѣ, чтобъ лишить меня моей жизни; но вдругъ остановясь на нѣсколько шаговъ, началъ говорить подобнымъ громовому удару голосомъ…»
Уж тут я включил весь свой нижний диапазон:
– «Умри несчастной! и необратившейся по толикихъ искушеніяхъ на путь истины! Выговоря сіе, и поднявши свое оружіе, стремился вонзить его въ грудь мою. Не могу изъяснить довольно того страху, которой почувствовалъ я отъ сего сновидѣнія. Онъ въ сердце мое такъ вкоренился, что и на яву проснувшись, казалось мнѣ, будто бы сей мужъ, стоя передо мною, угрожаетъ убить меня жезломъ своимъ».
Прошло, конечно, лет тридцать с тех пор, как я в последний раз перечитывал «Робинзона Крузо» – но нет, ничего подобного не было точно. Я бы запомнил огненного громового с копьём.
– «Вставши я вынулъ изъ сундука Библію, которую никогда и въ руки не бирывалъ. Открывши ее безъ намѣренія, что читать, взглянулъ нечаянно на слѣдующія слова: “Богъ нашъ, Богъ кающихся”…» Теперь читайте вы, Варенька.
Я заложил страницу закладкой и через лакея передал томик гостье. Может, – мелькнула у меня последняя искорка, – может, она хоть читает лучше, чем разговаривает?