Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 57)

Как вы понимаете, между событием как таковым и тем моментом, когда оно было описано, иногда проходило несколько месяцев. (Правда, со временем А., что называется, «расписался», и интервал постепенно стал сокращаться: см. рассуждения об Ахиллесе и черепахе.) Вам совершенно не нужно удерживать в памяти это сложное динамическое соотношение. Особо интересующиеся могут найти в приложении две хронологические таблицы: одна отражает последовательность событий, другая – порядок их описания. Важно помнить: сплошное повествование, напоминающее роман, – это перетасованные и отредактированные отрывки писем А. Ю. Орлова некоему иерею Георгию (нечто вроде развёрнутой исповеди).

Однако 4 письма из 109 я (по композиционно-художественным соображениям) решил выделить – не включать их в состав очередной главы, а сохранить как самостоятельные структурные элементы. Эти письма я промаркировал значком «♦» (в дополнение к значку «Δ», везде означающему, что автор текста – А. Ю. Орлов).

Вот, пожалуй, и всё. На всякий случай напомню: дальше приводится текст, написанный вечером 25 февраля. Если бы я решил в угоду научному педантизму цитировать письма А. в порядке их написания, этот текст встал бы первым.

♦

Иван, здравствуйте!

Очень нужна ваша помощь.

[…] Вы ведь знаете, что такое «перевоплощаться»? Мне как исполнителю необходимо отчётливо понимать состояние моего персонажа. Я должен в себе вырабатывать нужные переживания. Это моё ремесло.

Насколько я понимаю, ваша будущая профессия тоже связана с чувствами.

Поэтому у меня к вам вопрос: что должно происходить с верующим человеком, когда он молится? Это что, транс какой-то, в который надо себя вогнать? Или экстаз? Или что?

Лично я, если честно, чувствую только скуку и раздражение. Но ведь это плохо. Зрители не дураки.

Я всё время слышу: «помилуй-помилуй», «я грешный», «я недостойный», такой-сякой. Что это за эмоции, как вы можете их описать? Где я? В тюрьме? В концлагере? Перед казнью? Валяюсь в ногах у судей, у палачей?

Согласитесь, не вяжется: мой герой – офицер, воевал, родину защищал, на поле боя был ранен, теперь инвалид. В чём он уж так особенно провинился? Ну ей-богу, как-то ему неприлично валяться в ногах, не к лицу…

И главное, я хочу вас спросить: вы что, действительно так себя ощущаете, когда молитесь? Вот положа руку на сердце? Каждый вечер и каждое утро, всегда?

А если не чувствуете что положено – как справляетесь?

Может, я что-то не так понимаю?

И ещё очень важный вопрос: где динамика?

Меня учили, что у каждого действия должна быть определённая цель. Если нет цели – мне некуда двигаться.

А у вас каждый вечер одно и то же, одни и те же слова. Отсюда вопрос: что-то для вас меняется или нет? Вот вы плачете, просите: кто-то вам отвечает? Или вы так и талдычите без ответа одно и то же? Тогда в чём смысл?

Я задавал эти вопросы нашим продюсерам, они меня переправили к вам. Надеюсь на вашу помощь.

С почтением,

граф А. Орлов.

9

Если честно, ваш первый ответ меня очень разочаровал. Больше того: возмутил. Почти оскорбил. Я даже подумал, что вы всем пишете под копирку.

Я-то спрашивал вас про чувства. А вы написали про «ближних». Я вам про фому, а вы мне про ерёму. При чём тут «ближние», кто это вообще такие?

И советы про «благодарность» я тоже тогда пропустил мимо ушей. Я подумал, что вы совершенно не представляете нашу актёрскую жизнь. Мы идём по сценарию. Нам написали текст – мы исполняем. При чём здесь благодарность, кому?

Теперь, когда прошло несколько месяцев, готов признать, что какое-то действие это ваше письмо возымело. Правда, не знаю, тот ли это эффект, который вы ожидали.

Кроме небрежности, я почувствовал в вашем письме… как бы это назвать… добродушие? Да, пожалуй, сейчас точней не скажу: добродушие. Вы написали, чтобы я был внимательным, старался через себя пропускать каждое слово – а я, наоборот, почему-то расслабился. Стало немного полегче.

И, что важно, в моей нудной жизни прибавилось разнообразия. Раньше я переписывался только с Мариной и с Алкой. А начиная с весны добавились вы. Я хоть начал иногда включать голову. И в конце концов – видите, как расписался…

Мало того, что мы сорок дней блюли траур по папеньке. В начале марта добавился «Великий пост». Из меню пропали мои любимые жареные дрозды и фюме из фазанов. Повар, конечно, искал обходные пути. Варил нам суп из кореньев а-ля прентаньер на жирном мясном бульончике. Зрителям-то не видно через экран, запах по телевизору не передаётся… По крайней мере, пока…

Детские танцевальные вечера, за которые нас агитировал Иван Онуфрич, пришлось отодвинуть на-после-Пасхи.

В Доме Орловых настал день сурка. С утра – Онуфрич и кредиторы. За завтраком, за обедом – привычные разговоры про будущий бал, про приезд Маши Абросимовой, про князей Долгоруких… После ужина – «Робинзон Крузо». Когда закончился «Робинзон», мы взялись за Марлинского: прочитали «Замок Нейгаузен», начали «Испытание».

Варю мы больше не заставляли читать. Да и в целом обращали на неё всё меньше внимания. Она поселилась не в доме, а в воображаемом флигеле, вместе со слугами. Рейтинги у неё были сплошь розовые и красные: минус два, минус три… Непонятно было, зачем шоущупальца её держат.

Всё прояснилось только в конце апреля, во время детского бала.

К середине весны я заметил, что шоураннеры не размазывают события равномерно, а стараются группировать. Случались дни абсолютно пустые, а бывали ударные дни, супердни. Может, фюреры их как-то заранее рекламировали, делали на них ставку?

Уже задолго до детского бала чувствовалось, что он должен стать таким суперднём… вернее, супер-прайм-таймовым вечером.

После Пасхи только о бале и говорили. В этот вечер нас снова должен был осчастливить своим посещением старший князь Долгорукий (Паулюс Максимилианович Целмс). Ожидалась и Маша Абросимова (теперь – баронесса фон Функе, вдова-миллионерша). Маменька исправно докладывала обстановку: мол, Пелагея Даниловна рассказала, что баронесса вот-вот прибудет в Москву… Через несколько дней: Аграфена Филипповна слышала у Марьи Дмитриевны, что баронесса уже вернулась, но никого не принимает после тяжёлого путешествия… Ещё через день: Разумовские видели «Машеньку» на бульварах – нисколько не изменилась и не состарилась, даже, напротив, похорошела…

Я, как полагалось по роли, делал вид, что эти новости мне безразличны и даже досадны, – но, конечно, пытался вообразить себе эту мифическую невесту. Кто её будет играть? – думал я. Такая же шелупонь, как Варвара, или нормальная грамотная актриса? И – помимо сознания, помимо воли – я поддавался на провокацию мерзавки Алки: из-за того, что придуманную невесту звали так же, как мою юношескую любовь, когда маменька говорила о «Маше», меня это волновало.

К нам стал наведываться учитель танцев, «француз» Дюпор. Он осматривал залу, заставлял лакеев переставлять пуфики и оттоманки. Онуфрич шептался с ним про «билетики».

А накануне бала случилось маленькое (но важное для меня) происшествие.

После ужина я вернулся к себе, сел за стол прочитать текст на завтра: открыл, как обычно, Библию, заложенную в нужном месте закладкой, – и между страницами обнаружил маленький плотный листочек, вроде открытки. На листочке разборчивым женским почерком, с наклоном и аккуратными петельками, было написано всего шесть слов:

Ну и как тебе наша BARBARA?

О.

У меня даже сердце забилось. Я и не знал, что актёры могут обмениваться записками…

Нет, честное слово, буря эмоций: и пульс, и дыхание спёрло, и щёки горят! Как будто мне десять лет, записочку получил от главной красавицы в классе… И смех и грех.

Дефицит впечатлений. Попробуйте поживите пять месяцев без телевизора, без смартфона. Совсем по-другому психика реагирует на раздражители. Не то что два века спустя, когда телефон жужжит каждые две секунды…

…А вдруг это по сценарию? – подумал я. Не настоящая Оленька Гололобова написала мне, настоящему Лёше Орлову, а персонаж Ольга Кирилловна – своему брату. Зрители сейчас видят эту записку? Могут её прочитать? Или нет?

Хорошо: допустим, это не персонаж, а реальная Оленька написала… зачем? Тоже тревожится насчёт завтрашней баронессы? Хочет заранее подстелить соломку? Мосты навести? Хочет, чтобы у нас с ней возникли свои секретики?

Я довольно долго обдумывал свой ответ. Решил, что чем туманнее и короче – тем лучше. Пускай помучается сестрица. Ограничился одной фразой, потом вообще сократил до двух слов:

Маловато жизни.

Без подписи.

Вставил записку между страницами, рядом с Ольгиной: мне передали – ей тоже как-нибудь передадут.

И почувствовал, что настроение-то – поднялось!

10

Назавтра, с самого что ни на есть ранья, дом гудел. Лакеи звенели бутылками, привезёнными из винной лавки, тёрли паркет в бальной зале, наводили финальный лоск.

Я принял ванну не утром, а после обеда. Дуняша меня облачила в тёмно-красный «пасхальный» сюртук. Раньше, до моего озарения (в лунном луче с папенькиным медальоном), я не надел бы на себя красное, а теперь подумал: почему нет? Хорошо, ярко. Буду притягивать взгляды.

Панталоны – контрастно тёмные, чтобы стройнили: увы, раздобрел на Маврикиевых харчах, даже пост не помог. Шейный платок выбрал чёрный – напомнить про траур (мы принимали гостей впервые после кончины старого графа) – и, кроме того, лицо должно было выигрышно смотреться на чёрном фоне.